Чтение онлайн

Рейнар смотрел на меня не мигая.

— Вы говорите так, будто уже кого-то не успели спасти.

В груди на секунду неприятно потянуло. Память о старом мире ударила быстро и точно: реанимационный свет, слипшиеся от пота волосы на лбу, чужая рука, которую не удалось удержать в жизни. Я не отвела взгляд.

— Именно поэтому я и говорю так.

Он медленно кивнул. Не в знак согласия. Скорее признавая цену фразы.

— Хорошо, — сказал он. — Сегодня я не пью настой.

— И никто, кроме меня, не дает вам ничего до утра.

— Смелое решение для женщины, которую в этом доме еще даже слуги толком не боятся.

— Ничего. Освоятся.

Я оглядела комнату снова, уже иначе. Кровать. Столик с флаконами. Ширма. Кресло. Запертый шкаф. Камин. Здесь не хватало хаоса обычной болезни. Не хватало той беспомощной правды, которая всегда оставляет следы: скомканных простыней, чашек у кровати, случайных лекарств, признаков настоящей борьбы за жизнь. Здесь все было слишком организовано. Слишком красиво для затяжного недуга. Слишком удобно для надзора.

— Где спят сиделки? — спросила я.

— По очереди в соседней комнате.

— Больше не будут.

— Вы любите приказы.

— Я люблю контроль, когда речь о подозрительном лечении.

Он чуть склонил голову.

— И где же будете спать вы, моя внезапная спасительница?

— Не льстите себе. Пока вы моя внезапная медицинская проблема.

— Это почти романтично.

— Не для меня.

Я распахнула шторы на одном из окон. В комнату хлынул серый вечерний свет. Рейнар поморщился, но промолчал.

— Свет вам мешает?

— Нет. Мне мешает то, как уверенно вы уже хозяйничаете.

— Привыкайте. Я собираюсь мешать здесь всем.

Он прикрыл глаза на секунду и вдруг сказал устало, почти беззащитно:

— Если вы ошиблись, вы убьете меня быстрее, чем они.

Я посмотрела на него внимательно.

— Нет. Если я ошиблась, я признаю это первой. В отличие от ваших домашних благодетелей.

Он снова открыл глаза.

— У вас отвратительная манера звучать убедительно.

— А у вас отвратительная привычка выживать назло. Видимо, поэтому мы пока терпим друг друга.

Снаружи, в галерее, послышались шаги. Кто-то замедлил ход у двери, но не вошел. Проверяли. Слушали. Ждали, как пройдет первый час новой семейной жизни.

Пусть ждут.

Я взяла поднос с флаконом и подошла к камину.

— Что вы делаете? — спросил Рейнар.

— Проверяю, насколько сильно меня возненавидят в этом доме до утра.

И, не давая себе времени на красивый жест, просто вылила вечерний настой в огонь.

Пламя вздрогнуло, зашипело, вспыхнуло на секунду выше.

В комнате запахло горькой сладостью и чем-то паленым.

Рейнар молчал.

Я обернулась.

Он смотрел на меня так, будто впервые за очень долгое время увидел не жалость, не расчет и не страх.

Проблему.

Очень живую проблему.

— Ну что? — спросила я. — Уже жалеете, что дали согласие сами?

Его губы дрогнули.

— Еще не решил.

— Решайте быстрее. Завтра я начну задавать неудобные вопросы уже вслух.

— Вы и сегодня неплохо справлялись.

— Сегодня я только вошла в дом как жена. Завтра войду как врач.

Он задержал на мне взгляд еще на секунду дольше, чем было нужно.

— Тогда, миледи, — сказал он тихо, — молитесь, чтобы вы действительно знали, что делаете.

Я поставила поднос на стол и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я никогда не молюсь перед работой, Рейнар. Я собираю данные.

И только после этого я наконец поняла одну очень важную вещь.

Я вошла в эту комнату как женщина, которую насильно сделали частью чужого брака.

А вышла из первого часа рядом с мужем уже с другим ощущением.

Передо мной был не обреченный мужчина.

Передо мной был плохо, грамотно и очень выгодно испорченный пациент.

Утро в восточном крыле началось не с солнца, а с чужого раздражения за дверью.

Я проснулась в соседней комнате — узкой, холодной, явно предназначенной не для хозяйки дома, а для тех, кто должен быть рядом по необходимости и исчезать по щелчку. Меня это не задело. Я вообще плохо оскорбляюсь мебелью. Куда сильнее меня раздражал тот факт, что ночью мне пришлось просыпаться трижды: один раз от шагов в галерее, второй — от того, что кто-то слишком долго возился у двери Рейнара, и третий — от собственного желания встать и проверить, не вкололи ли ему чего-нибудь, пока я сплю.

Привычка дежурного врача — паршивая штука. Даже в чужом мире от нее не отделаться.

Я быстро оделась в темное платье, которое нашлось в шкафу рядом с комнатой. Не траурное, но достаточно строгое, чтобы никто не ждал от меня нежной новобрачной глупости. Волосы собрала сама, без помощи Миры. Чем меньше рук будет надо мной суетиться, тем меньше людей решат, что им можно что-то контролировать.

Когда я вошла в спальню Рейнара, он уже не спал.

Сидел в постели, опираясь на подушки, и смотрел в окно с таким выражением, будто утро лично перед ним провинилось. На столике у кровати стояла чашка с водой. Подноса с настоем не было. Хорошо. Значит, ночью никто не рискнул сунуться мимо моего запрета или ему хватило упрямства послать всех к черту без меня.

— Вы живы, — сказала я, закрывая за собой дверь.

Он медленно повернул голову.

— Разочарованы?

— Нет. Пока это мой лучший аргумент в споре с вашим лекарем.

Я подошла ближе. Лицо у него было серым от недосыпа, тени под глазами легли еще глубже, движения давались тяжело, но взгляд был чище, чем вчера вечером. Уже не такой вязкий. Не такой утопленный в невидимую вату.

Он заметил, куда я смотрю.

— Ну? — спросил он.

— Ну, — ответила я. — После ночи без вашей волшебной бутылки вы выглядите хуже телом и лучше головой. Что и требовалось доказать.

— Благодарю за утренний комплимент.

— Не привыкайте. Дайте руку.

— Вы очень быстро освоились в роли жены.

— Я быстро осваиваюсь в роли человека, которому не нравится, когда пациента превращают в интерьер.

Он все же протянул руку. Пульс был быстрее, чем вчера, кожа — прохладная, пальцы чуть напряжены. Ночью ему явно было нехорошо. Возможно, ломало от отмены очередной дряни, возможно, организм просто пытался вспомнить, как жить без постоянного притупления.

— Тошнота? — спросила я.