Чтение онлайн

— Вы всегда так разговариваете с больными?

— Только с теми, кто слишком упрям, чтобы вовремя умереть или честно лечиться.

Я подошла ближе и наклонилась к нему.

— Зрачки покажите.

— Что?

— Смотрите на меня.

Он подчинился не сразу, но подчинился. Я оттянула нижнее веко, приподняла подбородок, заставила повернуть голову к свету. Реакция нормальная. Не идеальная, но без грубых провалов. Потом коснулась пальцами шеи, считая частоту и качество пульсации. Он замер. Не от робости, конечно. От непривычности. В этом доме к нему, вероятно, давно прикасались либо как к обязанности, либо как к грузу.

— Уберите руки, — сказал он тихо.

— Уже убираю. Не тряситесь так, это всего лишь осмотр.

— Я не трясусь.

— Вы злитесь.

— И это тоже.

Я отступила на шаг.

— Когда последний раз вы были на улице?

— Не помню.

— Это плохой ответ.

— Для вас?

— Для человека, которого якобы пытаются спасти, — очень.

Он прикрыл глаза.

На секунду лицо стало старше. Не по возрасту — по усталости. И это была первая честная трещина, которую я увидела в его броне. Не слабость, нет. Просто предел напряжения, который долго держали на злости и привычке никому не доверять.

— Иногда я думаю, — сказал он негромко, — что однажды просто проснусь и пойму: уже месяц не помню половину своих дней. Потом появляется Орин, приносит очередную дрянь, говорит, что без нее станет хуже. А тетка смотрит так, будто мое недоверие — еще один симптом. Со временем начинаешь сомневаться даже в собственной голове.

Я внимательно посмотрела на него.

— Вот это уже похоже на правду.

Он открыл глаза.

— Сочту это комплиментом.

— Не стоит. Я пока только исключаю ложь по степени наглости.

Я снова взяла книжку. Несколько отметок показались мне особенно аккуратными — там, где было написано о тяжелом возбуждении, спутанности сознания, необходимости увеличить дозу вечернего эликсира. Все эти записи стояли после дней, когда, судя по остальным заметкам, Рейнар пытался больше двигаться.

Вот и схема.

Не убивать. Не давать собраться. Поддерживать настолько живым, чтобы дышал и подписывал при необходимости. Настолько слабым, чтобы не встал против тех, кому это выгодно.

Я медленно подняла взгляд.

— Вас не лечат, Рейнар.

Он не шелохнулся.

— Сильное заявление для женщины, которая здесь меньше двух часов.

— Мне хватает пятнадцати минут, чтобы понять, когда человека вытаскивают. И обычно еще меньше — чтобы понять, когда его держат на поводке под видом помощи.

— И вы уже решили, что со мной делают именно это?

— Я уже вижу, что ваш лекарь лечит симптомы, которые сам же и усиливает. Или, по крайней мере, очень удобно ими пользуется.

Он смотрел пристально, но враждебность в его взгляде сместилась. На ее место пришла опасная, тяжелая внимательность.

— Допустим, — произнес он. — Допустим, вы правы. И что дальше? Вы объявите это за ужином? Порекомендуете прогулки на свежем воздухе? Попросите мою тетку перестать желать мне тихой беспомощности?

— Нет. Сначала я хочу увидеть, что именно вам колют и в каких дозах.

— И?

— И разобраться, можно ли прекратить это сразу или придется делать вид, будто я тоже часть их спектакля.

— Вы только что стали моей женой. Уже поздно делать вид, что вы не часть спектакля.

— Ошибаетесь. Я стала частью сцены, а не их сценария.

В дверь тихо постучали.

Мы оба одновременно повернули головы.

— Войдите, — сказал Рейнар.

В комнату проскользнула пожилая сиделка в темном платье. Седые волосы затянуты в тугой узел, лицо бесцветное, глаза опущены. На подносе — чашка, флакон и маленькая стеклянная рюмка.

— Вечерний настой, милорд, — пробормотала она.

Я шагнула к ней раньше, чем она успела подойти к креслу.

— Поставьте.

Женщина вздрогнула и бросила взгляд на Рейнара. Не на меня. На него. Значит, меня в этом крыле пока считают временной помехой.

— Поставьте, — повторил он.

Она подчинилась.

Я взяла флакон, рассмотрела на свет. Янтарная жидкость, мутноватая у дна. Понюхала. Та же сладость, прячущая что-то тяжелое и усыпляющее.

— Вы это пьете каждый вечер?

— Почти.

— После него сильнее клонит в сон?

— Да.

— Слабость в ногах усиливается?

— Да.

— Ясность в голове?

Он помолчал секунду.

— Иногда будто вату набивают в череп.

— Приступы чаще до него или после?

Сиделка побледнела. Очень медленно, но заметно.

— Милорд принимает ровно то, что назначено мастером Орином, — сказала она, не поднимая глаз.

— Я не вас спрашивала.

— А я отвечаю, потому что вы не имеете права…

— Ошибаетесь, — перебила я. — С этого дня имею. Я его жена.

Слово далось мне легче, чем следовало бы. Наверное, потому что в данной комнате оно звучало не как романтика, а как допуск к телу пациента.

Сиделка наконец подняла на меня взгляд. Там не было ненависти. Только привычный страх человека, который слишком долго служит системе и уже не понимает, где заканчивается приказ и начинается преступление.

— Выйдите, — сказал Рейнар.

Она тут же поклонилась и исчезла.

Я посмотрела на флакон, потом на него.

— Сегодня вы это пить не будете.

Он откинулся на спинку кресла.

— Вот так сразу?

— Вот так сразу.

— А если ночью меня начнет ломать так, что вы пожалеете о своей самоуверенности?

— Тогда я увижу чистую картину без вашей сладкой дряни из бутылки.

— А если мне станет хуже?

— Вам и так хуже. Просто в этом доме это называют стабильностью.

Он долго молчал. Потом спросил:

— Почему вы так уверены?

Я поставила флакон обратно на поднос.

— Потому что я слишком много раз видела людей, которых медленно выключали не ножом и не ядом, а грамотно подобранной заботой. Человек пьет то, что должен. Слабеет. Теряет уверенность в собственной памяти. Злится. Потом начинает сомневаться в себе. Потом окружающие называют его сложным, тяжелым, нестабильным. И очень удобно перестают спрашивать, чего он хочет сам.