Чтение онлайн

Мишель продолжала беззвучно плакать, не желая слушать более ничего. Дмитрий был в отчаянии. Он знал, что будет тяжело, чувствовал, что девушка примет такую правду близко к сердцу, но все же, его природная самоуверенность давала призрачную надежду, что Мишель сможет услышать среди всего сказанного «прости» и «я тебя люблю». Но она не услышала или не хотела слышать.

Он встал на колени и тоже заплакал. Впервые в жизни. Он дикий, безжалостный волк плакал, как ребенок, и не от того, что понравившаяся игрушка ускользала из рук, а оттого, что той, кто стала для него всем, он, сам того не желая, причинил столько боли.

– Только не отталкивай меня, молю тебя, – задыхаясь от волнения, произносил раз за разом мужчина. То, что девушка хотя бы не выставила его еще за дверь и не вызвала прислугу, уже давало силы. Быть может, она сможет понять и … когда-нибудь простить. Он аккуратно, трепетно, боясь негативной реакции, взял ее за руку. Она позволила. Это полное такой недосказанной боли и любви прикосновение заставило обоих забыть на мгновенье обо всем, и уже через пару секунд, девушка сама не заметила, как оказалась в объятиях Дмитрия.

Он перебирал ее светлые, пшеничные, немного вьющиеся волосы, с нежностью вглядываясь в бездонную глубину чарующих глаз. Ради этого стоило жить, ради этой волшебной минуты, когда в молчании было сказано всё, когда сердца двоих бились в такт, с бешеной скоростью, порой пропуская удар, а следующий, наверстывая с хаотичным обрывом.

Оба сейчас более всего хотели, чтобы время остановилось. Но страшный крик и грохот где-то в противоположном крыле дома заставил влюбленных вернуться на Землю, в холодную, жестокую, давящую своей неподъемной ношей реальность.

Мишель вздрогнула от неожиданности:

– Что это? Ты слышишь?

Грохот повторился и стал еще сильнее. Мишель и Дмитрий пулей вылетели из комнаты, понимая, что-то случилось. Они не ошиблись. В рабочем кабинете Жан Поля шла безумная схватка. Двое неизвестных душили профессора, а он тщетно отбивался тяжелым графином.

Увидев эту картину, Дмитрий среагировал молниеносно. В нападающих он узнал своих напарников и от этого озверел еще больше. Мужчина сделал прыжок тигра и одним ударом свалил сначала одного, потом второго. Перепуганный до крайней степени Жан Поль закашлялся, держась за покрасневшее горло, он с немым вопросом смотрел на дочь и на Дмитрия, но тот, поняв желание Жан Поля узнать, кто он, решил объясниться сам:

– Здравствуйте, профессор. Я друг вашей дочери, не бойтесь меня. А этих двоих… думаю, они, если и очнутся, то не скоро, и поделом им. Нужно вызывать жандармов, чтобы забрали их.

– Что происходит?! – потихоньку начав приходить в себя, справедливо возмутился Жан Поль. – Какие-то типы сначала угрожают мне, потом проникают в дом. Какой-то неизвестный молодой человек, таким же необъяснимым образом появляется в доме и говорит, что он друг моей дочери. Кто это, Мишель? И… как же Люк?

Дмитрий передернулся, когда прозвучало имя Люка.

– Последнее, что я не решился сразу тебе рассказать, но должен, да… должен – обернувшись к Мишель, надломленным голосом прошептал Дмитрий: – я… я сегодня чуть не убил твоего жениха… Но он жив! И я рад, что он жив. Прости меня. Простите меня!!!

В ответ Дмитрий получил долгий, пронзительный взгляд обоих, любимой и ее отца. Он понял, что задерживаться более на этом пороге не стоит… во всяком случае пока.

45.

Россия, конец ноября 1919 год.

После подлого, неожиданного удара, нанесенного старым уголовником, Митька поначалу потерял сознание. Спустя минуту он очнулся, и, превозмогая страшную боль, поплелся подальше от этого мрачного места. Еще бежали арестанты, давно скрылись из виду антоновцы. Еще можно было успеть обрести свободу, до прибытия подкрепления красноармейцев, карательного отряда. Эта мысль и давала силы молодому мужчине делать шаг, еще один, и еще один. В голове мутилось, и с каждым пройденным метром становилось всё хуже, даже малейший отрезок пути теперь казался непомерно долгим, сто метров засчитывались за несколько километров. Но Митька был сильным, сильным духом, а еще он очень хотел жить, и, желательно, на свободе.

Вот и оказались позади проклятые, увитые колючей проволокой ворота тюремного здания. Позади осталась вся эта улица, Митька свернул в какой-то заброшенный переулок. Вдоль узкой улочки стояло несколько старых, перекошенных домишек, построенных, наверное, еще при Александре I. Вросшиеся в землю матушку, они олицетворяли боль России, ее надломленность, но непокоренность. Дойдя до крайнего, распложенного чуть поодаль, возле лесополосы самого маленького дома, Митька упал и вновь потерял сознание, но теперь надолго.

В эту минуту дверь домика открылась. Из него юркой белкой вынырнул хрупкий, но очень проворный силуэт. Девушка, женщина, бабушка…не понять, за кучей старых лохмотьев, которыми она пыталась скрыться от подступающего осеннего холода, в этот час это творение природы делало привычную домашнюю работу: выметало порожки, выбивало дорожки… внезапно ее взгляд упал на лежавшего в пыли Митьку.

Вскрикнув от неожиданности, создание в лохмотьях подбежало к раненному. Осмотрев рану знающим взглядом, создание, несмотря на свою хрупкость и миниатюрность, аккуратно, чтобы не потревожить и не сделать хуже, потянула находку в дом. Она знала, как помочь страждущему.

Неимоверных усилий стоило спасительнице перетащить грузного мужчину в дом. Благо в этот момент никто не попался на дороге, и соседи не видели, а то бы еще донесли чекистам о подозрительном случае, а это была бы стопроцентная гибель, причем не только для Митьки, но и для того, кто протянул ему руку помощи, такова была современная политика: виновен не только тот, кто обвинен в чем-либо, но и тот, кто не проходит мимо его голодного, замерзшего, умирающего. Политика Павликов Морозовых, политика предателей и подлецов. Но такими были, Слава Богу, не все, только потому Россия и выдержала эту напасть….

Дверь захлопнулась. В доме приятно пахло сушеными травами, которые были развешены всюду: под окном, под потолком, в каждом углу, за исключением занавешенного белой тканью угла, в котором притаились маленькие старинные иконы. У стены стояла старенькая, потрескавшаяся русская печь, еще не топленная с утра, так как хозяйка давно привыкла держать себя в черном теле и легко обходилась малым, что и помогало ей выживать в таких тяжелых условиях, которые предоставила своим гражданам царская и особенно, послецарская Россия.