Чтение онлайн

— И что же?

— Это была не полиция. — Ксан потер шею, словно ему жал воротник рубахи.

Это были люди Джатоя. Несколько человек, рослые ре­бята. В шальвар-камизах, ничем особо не выделялись — си­дели в чайной на другой стороне улицы. Ну как их можно было вычислить? Появился Брэдли. Глупец расфуфырил­ся: рубашка шелковая, ботинки немыслимые, с пряжками. Эти ребята тут же накинулись на него. Он пытался сопро­тивляться. Куда там! Кукольный мальчик. Наверное, Джа той дал точные инструкции, и его подручные не колеба­лись. Один вытащил пистолет и приставил к голове Брэдли. Остальные держали беднягу, он только ногами дергал. На­род из чайной на улицу высыпал, зенки таращил. Хоть бы кто заступился. Кровь брызнула, мозги. Джатоевцы Брэдли из рук выпустили, тот шлепнулся на асфальт. Еще попина­ли, чтобы удостовериться — мертвый или нет.

Почти сразу выбежала Мелинда. Кинулась к Брэдли, об­хватила за шею, вся перепачкалась. Кричала страшно. Пла­кала и кричала. Так ее полиция и застала. Быстро приехала, минут через пять.

Ксан пошарил вокруг в поисках сигарет, увидел, что ко­робка пустая. Смял, зашвырнул в угол. Будто не у меня на­ходился, а в какой-то забегаловке, где можно сорить как хо­чешь. Но я ничего не сказал. Поднял эту коробку и выкинул в мусорное ведро. Ксан неодобрительно проследил за мои­ми манипуляциями, прикрыл ладонью отяжелевшие глаза.

Случай попал в газеты, разразился скандал. Роль Мелин ды репортеры обсасывали как могли, не скупились на гряз­ные намеки. Американцы были вынуждены принять реше­ние об ее откомандировании. Овсепян дознался, сообщил Ксану — радостный, довольный. Доверительно шепнул, что всем участникам операции выделены премии.

Ксан неоднократно звонил Мелинде, но телефон не от­вечал. Он даже стал волноваться, вдруг что-то дало сбой, и ее уже вывезли из страны. Однако опасения оказались на­прасными. Спустя неделю она сама позвонила, попросила приехать . Они просидели целую ночь. По словам Ксана, он до сих пор до мельчайших подробностей помнил эти часы, о чем они говорили и как. Мелинда плакала, винила себя в смерти Брэдли. Догадывалась: с парнем разделались, чтобы ее скомпрометировать. Рвалась в Англию, помогать его ро­дителям. А чего помогать? Денег у Раджи было достаточно.

Одновременно объяснялась Ксану в любви. Он, мол, единственный, кто ее понимает, кто ей нужен. Твердила, что ненавидит свою службу, из-за нее гибнут люди, теперь, наконец, она поняла — нужно искать другую работу. Ксан обнимал ее, утешал, говорил, что теперь они заживут по- другому. Американка успокаивалась, потом снова рыдала. Сквозь слезы признавалась, что ей поручили заняться Кса ном, и теперь она этого стыдится, уверяла, что докладывала только сущую ерунду, по крайней мере, ничего из того, что могло бы причинить вред ее любовнику.

Тот целовал ее, утешал, но в какой-то момент поймал себя на мысли, что все делает и говорит механически, по заданной программе что ли. Ну, сделал скидку на то, что устал, пере­нервничал. Только позже сообразил, что причина была в Брэд­ли. Он старался не вспоминать о его смерти, но перед глазами все время всплывала картина: тщедушное тело на грязном ас­фальте. Тогда Ксан еще не вполне понимал этого, но в подсо­знании зрела мысль: через мертвого не переступить.

Они решили поставить всех перед фактом и улететь в не­большую европейскую страну, с которой у США и Совет­ского Союза имелись соглашения о безвизовом режиме. За полтора года в Исламабаде Ксан скопил кое-какую сумму, сбережения Мелинды были еще внушительнее. На первое время хватило бы.

Самолет улетал утром, в семь с четвертью. Но всю до­рогу до аэропорта Ксана точил червь сомнения, он никак не мог понять, в чем дело. Остановился у въезда на «випов ский» паркинг, остался в машине. Дрожь не унималась, руки на руле прыгали.

— И что же? — взволнованно спросил я. — Ты не улетел?

—Если бы улетел, — усмехнулся Ксан, — то не сидел бы здесь.

— Так ты.

— Взял себя в руки, привел нервы в порядок. И поехал назад. Какая, в конце концов, у нас могла быть совмест­ная жизнь! Мы разные люди, из разных стран, с разными культурами. Ничем хорошим это бы не кончилось. Факты— упрямая вещь.

—Правда важнее фактов, — возразил я. Где-то вычитал это изречение и обрадовался возможности ввернуть его.

— Правда в том, что она любила тебя.

— Любила меня. — эхом повторил Ксан.

— А ты струсил.

Ксан приблизил ко мне свое совершенно пустое лицо. Взял за плечи, поднял со стула, а потом с маху усадил обрат­но. Я вскрикнул от боли. Он изучал меня несколько секунд, будто собирался что-то сказать, но промолчал. Плотно за­пахнул куртку и ушел.

— Однажды ложь мне помогла, — сказал Ксан.

—Только однажды? — я позволил себе сострить, намекая на особенности профессиональной деятельности моего приятеля. Он недовольно сдвинул брови.

В тот день мы встретились в центре Москвы, пообедали и прогуливались по набережной. Была поздняя осень, однако солнышко пробивалось сквозь слоистые облака. Разговор поначалу шел пустой: о житейских мелочах, погоде и безвкусной московской архитектуре, потом перескочил на темы «рубля-доллара» и прочих котировок, которые не трогали моего сердца. Помимо пенсии, я ни на что не рассчитывал, о финансовых накоплениях не помышлял. Ксан, конечно, понаторел в бизнесе: однако меня с какой стати мучить скучными материями?

Уж не помню, какие мысленные ассоциации изменили направление нашей беседы, и мы заговорили о той роли, которую в жизни играют правда и ложь. Возможно, я отпустил язвительное замечание о финансистах и политиках, не стесняющихся обманывать наивное и глупое население, вспомнил заявления российского правительства весной и летом 1998 года о том, что дефолта быть не может, потому что не может быть никогда. А Ксан сказал, что нечего валить только на власть имущих: все, мол, врут или привирают. В быту («Ах, как вы хорошо выглядите»), на производстве («Наши автомобили самые надежные и быстрые»), в отношениях между людьми («Ты на мне женишься?» — «Конечно»). Врут за здравие, за упокой, а также руководствуясь вполне низменными мотивами.

Меня приободрило философское течение разговора, я почувствовал себя в своей тарелке и не упустил шанса поддеть Ксана. «Куда мне с тобой тягаться, — заметил я с притворной скромностью, — ты ведь эксперт в этом вопросе».

Ксан сказал, что я по своему обыкновению все упрощаю. В последующие десять минут он прочел мне лекцию о том, что дипломатия и разведка практикуют «специфические методы передачи и получения информации», поскольку со страной, против которой работаешь, нечего церемониться. Все подчинено высшей цели, ради нее приходится не скупиться на полуправду и недомолвки. За годы существования цивилизации сотрудники загранпредставительств так прониклись этой формой общения, что перестали адекватно воспринимать честные и открытые высказывания. Таковые усиливают подозрение к партнерам, воспринимаются как ширма, скрывающая тайные планы.

Я покачал головой:

— Аморально. Обманывать своих знакомых, коллег..

— Речь не о морали, а об условностях профессии. Они общепризнанны и ни у кого не вызывают осуждения, разве что у таких простаков, как ты. — Тут я покраснел. — Дипломаты и разведчики кривят душей, им так проще понимать друг друга, в этом нет ничего личного.

— Значит, в личном плане.

—Мы вели себя, как все остальные. Ложь порицалась, считалась безнравственной. Ты это хотел услышать?

Я отреагировал с сарказмом: