Чтение онлайн

— Переключаться было трудно?

Ксан не удостоил меня ответом.

— А «персонально», — я подчеркнул это слово, — ты никого не обманывал?

Глядя на темную маслянистую воду, в которой отражался гранит набережной, Ксан обхватил рукой подбородок. Пауза длилась долго, и под конец я забеспокоился: неужели мой приятель предпочтет отмолчаться, и мы снова примемся болтать о пустяках? Я уже готов был не выдержать: похлопать его по плечу, подмигнуть и этак небрежно бросить — ну, что там у тебя, выкладывай — как он оторвался от созерцания водной глади:

— Однажды я обманул своего знакомого. «Персонально», как ты выразился.

Его звали Аламзеб Нарази, и он был включен в спи­сок исламабадского дипкорпуса в качестве первого секретаря: в соответствующий раздел, на соответствующей странице. Тем не менее, его принадлежность к дипломатическому клану представлялась достаточно условной. Собственно, это относилось ко всем талибам, трудившимся в МИДе и за- гранучреждениях Исламского эмирата Афганистан.

После 1996 года профессиональных дипломатов в Афганистане не осталось: одни сбежали, других ликвидировали. А собственную плеяду «бойцов внешнеполитического фронта» мулла Омар и его окружение выращивать не торопились, что диктовалось идеологическими установками. Весь неисламский мир, в особенности, его западная часть, воспринимался как враждебное окружение, нуждавшееся в насильственной переделке. Примерно так же, в отношении капиталистических стран, думали большевики сразу после 1911 года: о мирном сосуществовании всерьез не помышляли, кричали, что буржуев надо бить, а не переговоры вести. В свете мировой пролетарской рево­люции дипломатия представлялась ненужной и вредной. Именно поэтому, став наркомом по иностранным делам, Троцкий откровенно халатно отнесся к своим обязанно­стям, заявляя, что занял этот пост лишь для того, чтобы «прикрыть лавочку».

Большевики были молодыми максималистами и романтиками, истово верившими в неосуществимые идеалы. Что в том странного? Все революции делались молодежью. Это относилось и к той, которую устроили в Афганистане ученики медресе. Мулле Омару в год падения режима было немногим за сорок, его соратникам — и того меньше.

Талибы установили дипломатические отношения с тремя странами: с Саудовской Аравией, Объединенными Арабскими Эмиратами и Пакистаном, но посольством располагали только в Исламабаде. В основном там трудились сотрудники спецслужб, координировавшие военную помощь, которую щедро оказывали пакистанцы, эмиссары, поддерживавшие связи с местными экстремистами. Аламзеб был единственным, кто мог с грехом пополам выполнять дипломатические функции: вести переговоры, общаться на приемах, не выглядя при этом заурядным бандитом. Помимо арабского, пушту и урду, он говорил по-английски, кое- как разбирался в международной политике и экономике.

И все же на полноценного дипломата не тянул. Протоколу был не обучен, на обедах и ужинах с трудом ориентировался во множестве столовых приборов. Своих симпатий и антипатий скрывать не умел, при встречах с представителями «вражеских» государств (скажем,

Ирана или Узбекистана) отбегал в сторону, а если не получалось — упорно молчал и с ненавистью буравил собеседника черными, похожими на маслины, глазами.

Нарази выглядел внушительно. Лет тридцати пяти, высокого роста, плотный, с крупными чертами лица. Черный тюрбан (неизменный талибский атрибут) нависал над густыми бровями. С этими деталями плохо сочетались очки в простой оправе, которые постоянно сползали на кончик носа и придавали Аламзебу интеллигентно-застенчивый вид. Бороду он аккуратно подстригал, причем короче, чем это допускалось религиозными требованиями.

Некоторые из талибов и пакистанских клерикалов во­обще считали подобную заботу об этом важном предмете мужского туалета святотатственной. Фазл-ур-Рахман, ли­дер пакистанской религиозной партии «Джамиат-улема- и-Ислам», в свое время немало способствовавший воцарению муллы Омара, однажды сказал Ксану: «Разве можно стричь бороду? Ведь на каждом волоске висит по ангелу!». Разумеется, это был перехлест, и сам достопочтенный Фазл дозволял цирюльнику касаться ножницами растительности на своих щеках. Пророк призывал правоверных не носить бороду слишком короткую («будто вы просто небриты») и слишком длинную, «как у евреев». Поэтому в Исламском эмирате ее длина строго регламентировалась и определялась следующим образом: зажатая в кулак, она должна была высовываться из него не более чем на ладонь. Борода Нарази, однако, напоминала скорее элегантную бородку, и ухватить ее не смогла бы даже детская ручка.

Когда в 1999 году Ксан приехал в Исламабад в очередную командировку, он быстро уяснил: Аламзеб — единственный из тамошних талибов, с кем можно как-то общаться. А общаться приходилось, так как русские не хотели отставать от американцев и европейцев, поддерживавших контакты с представителями муллы Омара. Талибы никому не нравились, но они контролировали почти весь Афганистан, сумели навести там порядок, и не считаться с ними было нельзя.

Ситуация изменилась осенью, когда наступление рос­сийской армии в Чечне вызвало негативную реакцию со стороны многих мусульманских стран. Талибы особенно усердствовали, и в январе 2000 года признали «независимую Ичкерию».

Российскому посольству было поручено передать талибам резкий протест Москвы через их дипмиссию в Исламабаде. Выполнять эту миссию отправились старший дипломат по фамилии Хорунжий и Ксан.

Афганская миссия размещалась в двухэтажном особ­няке в центре города. Оставив машину у ворот, Ксан и Хорунжий прошли по узкой садовой дорожке, толкнули входную дверь. Они оказались в небольшом холле, где десять- двенадцать афганцев восседали вдоль стен на деревянных скамейках. Смотрели исподлобья и на традиционное «ассалам-алейкум» не ответили, что было дурным знаком. У Ксана мелькнула мысль, что эти молодцы могли прятать под своими просторными балахонами оружие.

Откуда-то прибежал юркий юноша и предложил визи­терам последовать за ним. Провел в просторную комнату для приемов, где на узком диванчике расположился Нарази. Он вполне вежливо, с уважением поздоровался с гостями. Страхи Хорунжего несколько улеглись, и он плюхнулся на стул напротив первого секретаря. Рядом устроился Ксан.

Аламзеб объяснил, что посол «занят», а потому будет лишен удовольствия выслушать демарш. Гости не возражали, понимая, что глава миссии ощущает определенное неудобство от сложившейся ситуации: еще недавно он заверял Россию, что Кандагар не намерен признавать Чечню.

Хорунжий зачитал перевод русского текста (корявый, зато ни на йоту не отступавший от оригинала), который иначе как вызывающим назвать было нельзя. Москва обвиняла талибов в подрыве российского суверенитета, а заодно делилась своими сомнениями в легитимности Исламского эмирата.

В процессе «читки» Нарази старался сохранять непро­ницаемое выражение лица. Правда, глаза-маслины выдавали определенное беспокойство, обескураженность и суетливо бегали над стеклами очков. Первый секретарь мучился вопросом: нужно ли продемонстрировать свое возмущение и попросить российских дипломатов выйти вон или дотерпеть до конца. Необходимых инструкций у него, как видно, не было, а брать на себя ответственность он не решался.

Хорунжий спешил, стараясь поскорее «добить» длиннющий демарш. Под конец стал глотать слова и даже пропускать абзацы. Документ от этого только выиграл.

Завершив трудную работу, Хорунжий с тревогой уставился на Нарази. Тот, однако, проявил сдержанность. Отметил только, что содержание демарша будет доведено до сведения руководства. Затем встал, давая понять, что беседа закончена. Хорунжий обрадовался, рысцой устремился к выходу. Уже у дверей его остановил низкий бас Ксана: тот решил хоть как-то оправдать свое присутствие и задал вопрос:

—Признав «Независимую Ичкерию», Исламский эмират ничего не приобрел, ну, отвесил России оплеуху, причем не такую увесистую. А вот потеряно многое. Налаживание нормальных отношений могло принципиально улучшить ваши позиции. Зачем было огород городить? Спрашиваю не из любопытства, России важно знать, как дальше себя вести с вами.

Хорунжий побледнел от негодования. С его точки зрения, говорить с талибами было бесполезно, вместо этого следовало поскорее выбираться из их миссии. Что касается Нарази, то он опешил и придвинул очки к переносице. Повращав глазами, сфокусировал их на физиономии Ксана.