Вредитель
Шрифт:
– А как же ужин? – Кэндис кивнула в сторону роскошного стола. – Кто будет всё это убирать?
– Все вопросы потом…
Девушка встала из-за стола, и художник неожиданно подхватил её, подняв на руки.
– Питер, хватит! – она пыталась сопротивляться, но мужчина крепко держал Кэндис за талию. Миссис Уильямс вспомнила их свадьбу в Нью-Йорке и весело рассмеялась.
Они поднялись в спальню и Питер за руку подвёл её к конверту с деньгами, который он оставил на своей тумбочке – специально для этого момента.
– Мой первый серьёзный заработок, – с мистическим благоговением в голосе произнёс Уильямс.
Кэндис открыла конверт и принялась быстро перебирать пальцами купюры. Такие денежные пачки она видела на своей работе достаточно часто – для того, чтобы посчитать всю сумму ей потребовалось пару минут. Она зачем-то покрутила конверт в руках, снова прошлась по содержимому, и её брови поползли вверх.
– Пит, я не понимаю… – медленно произнесла она. – Тут, вероятно, какая-то ошибка…
– О чём ты? – Он аккуратно взял у неё конверт и пожал плечами. – Днём я снял пять тысяч долларов… Что не так?
– Боже мой, Питер… – Кэндис опустилась на кровать и закрыла лицо руками. Сквозь пальцы донёсся её приглушенный голос: – Ты хоть знаешь, сколько денег у этого человека? И он заплатил тебе долбаную пятёрку за ВСЕ твои картины?!
– Ну… – Питер повертел конверт в руках. – Это ведь мои первые деньги, Кэндис…
– Ты правда не понимаешь?! – Кэндис убрала от лица руки и вскинула подбородок. – Если ты и дальше планируешь заниматься живописью, то мы накопим на переезд после выхода на пенсию, не раньше! Знаешь, – она пригладила прядь волос ладонью и взглянула на него, – твой мистер Кастелло – настоящий жмот!
– Какого чёрта, Кэндис?! Мистер Кастелло – единственный человек в этой долбанной Америке, которому понравились мои картины, а ты его оскорбляешь?! Да, он заплатил мало, но он ЗАПЛАТИЛ, а не стал читать мне вонючие нотации… – Уильямс плюхнулся на кровать рядом с женой и положил руку на её колено. – Я пока не так знаменит, чтобы мои работы продавались за сотни тысяч… Пока я никому неизвестный художник, он волен платить за мои полотна сколько захочет, но я чувствую, что скоро прославлюсь…
Кэндис убрала его руку и поправила чулки.
– Ты давно говоришь мне о том, что скоро прославишься. Питер, я правда готова ждать сколько угодно, но, когда мистер Кастелло предложил тебе настоящую работу, а ты отказался, знаешь как мне стало неприятно?
– Неприятно? – переспросил Питер, тупо уставившись на неё. – Это как понимать?
– Ты как будто не видишь, что я одна тащу всю нашу семью на себе… Моя работа сложная, иногда скучная, глупая – по твоим меркам, как я думаю, – но она приносит деньги, реальные настоящие деньги, которые можно потрогать! И на которые мы покупаем еду, на которые я могу заправить свой автомобиль, на которые ты посещаешь все эти выставки… Куда ты? – Уильямс встал с постели и Кэндис успела схватить его за руку. – Что ты собираешься делать?
– Мне надо проветриться, – холодно ответил ей Питер, дёрнув запястьем. Он кинул конверт на пол и отвернулся, бросив через плечо: – Я не хочу снова сорваться, Кэндис…
– Давай поговорим, Питер, ну пожалуйста! – крикнула ему в след Кэндис, торопливо собрав разлетевшиеся купюры. – Скажи мне, неужели я не права?!
Питер чувствовал себя ужасно. Он быстро переоделся: дёрганными движениями натянул на себя чёрную водолазку и твидовый пиджак, сунул в карман свёрток со сдачей, оставшейся после оплаты заказа в ресторане, и вышел на улицу.
Под холодным светом фонарей Уильямс принял решение – раз Кэндис так нужны эти чёртовы деньги, он попробует сыграть в «Роял Америстер».
В Канзас пришла весна. Сквозь облака всё чаще пробивалось осмелевшее солнце и даже в Марш-хиллз можно было наконец сбросить надоевший пуховик – погода всё чаще радовала теплом и реденькой травой на газонах соседних домов.
Вернувшись домой, Питер не стал говорить Кэндис, что в очередной раз он проиграл все деньги в казино. По крайней мере, сам художник себя проигравшим точно не считал. Целую ночь он бился как лев, но фортуна явно была не на его стороне – пару раз он был так близко к тому, чтобы отыграться, однако каждый раз терпел неудачу. Несмотря на то, что Пит вернулся из казино с изрядно поредевшей пачкой своего «гонорара», мужчина был уверен, что играл достойно: по крайней мере, он не сдался в первом же раунде, а это чего-то да стоило…
За пару месяцев Уильямсу удалось продать мистеру Кастелло ещё несколько картин. Каждый раз его не покидало странное чувство, что он будто бы пишет на заказ – пишет для того, чтобы выручить денег и показать Кэндис, что он способен зарабатывать на своём творчестве.
Разумеется, он и не думал каким-либо образом угождать вкусам мистера Кастелло, но всё чаще и чаще его посещала мысль, что его «благодетель» с каждым разом всё холоднее и холоднее относится к нему. Последние несколько раз Кастелло и вовсе ссылался на большую занятость, посылая за картинами представителя «Гилберта-Честертона»; обещанная оплата теперь приходила Питеру через несколько недель – всё так же чеком, без сопроводительных писем или впечатлений от холста.
Первоначальная стадия: наброски, общий план, предварительная разметка – всё это стало занимать намного больше времени в творчестве Питера Уильямса, чем раньше. Он тщательно обдумывал то, что собирается написать – и чем больше он размышлял, тем больше сомневался. Причина сомнений Питера была убийственно простой: если потратить время на серьёзное произведение, а Гай вдруг откажется его публиковать, Пит снова наступит на собственные грабли! Да, он снова может попытать счастье на других выставках, размером поменьше, вот только всё это он уже проходил. Мистер Кастелло был единственным человеком, который разглядел в его работах потенциал, и Уильямс отчаянно цеплялся за этого человека, как за последнюю возможность продолжить дело всей его жизни. Без помощи Гая все его начинания вернутся на прежнее место, а опять входить в круговорот «выставка-отказ-выставка» точно не имело смысла – Питер знал, к чему это приведёт…
Всё-таки, несмотря на некоторые ограничения в собственной работе, Питеру таки удалось довести до конца несколько хороших, на его взгляд, и достаточно самобытных картин. Он мастерски постарался совместить на холсте ту оригинальную мрачность и гнетущую атмосферу, которая нравилась в его творчестве мистеру Кастелло и некоторые принципиально новые для такого направления идеи, которые Уильямс давно хотел вложить в произведение – понравятся ли они Гаю или же нет. Как бы он не боялся того, что его патрону может не понравиться несколько иной подход к изображению волнующих их обоих вещей, Уильямс был художником – и был обязан творить так, как велит ему сердце.
В атмосфере тихой мастерской, он вставал перед белоснежным, после окончания первой стадии холстом – и полностью отключал разум. Холодная голова сделала своё дело, теперь наставал черёд поработать его воображению, в котором хранилась цельная перспектива изображения, отчаянно желающая выбраться в материальный мир.
Установив на специальный штатив палитру, Питер брал в руки кисть и погружался в особое место, откуда он черпал свои сюжеты. Оно было подобно мутному озеру, на поверхности которого клубился лёгкий туман. Скалистые горы окружали это место высокой стеной – тут не было ни ветра, ни посторонних запахов. Полная тишина и спокойствие.