Вредитель
Шрифт:
Художник часто мог провести несколько дней в напряжённом созерцании, прежде чем стереть все аккуратные наброски и начать настоящую работу. Картина ведь уже была готова в его голове; оставалось лишь добавить краски, вот только… – так было прежде.
Сейчас Пит смотрел на абсолютно пустой холст, которого даже карандаш не касался. На его поверхности не было ничего, потому что «ничего» – стало для Питера привычным состоянием. Этюдник давно покрылся слоем пыли. Ящики застыли в боевой готовности дать хозяину всё, что потребуется, но команды так и не поступало месяц за месяцем, так что они, наверное, уже и не надеялись, что художник в кой-то веке решит открыть их…
Некоторое время назад, он пытался для каждой выставки предоставлять что-нибудь новое – готовился, писал сразу несколько работ, однако он бросил это бесполезное дело: куда легче заранее выбрать несколько сюжетов и ходить всегда с ними. Именно эти три «сюжета» сегодня отправились в мусорный бак в парке, смешавшись с пустыми жестяными банками, упаковками чипсов, окурками и прочими отходами человеческой деятельности.
Иногда Питеру казалось, что он вот-вот поймает идею для новой картины, но это оказывался лишь очередной мираж – он подходил к холсту, тянулся к ящику с инструментами, но в ту же секунду понимал, что не сможет ничего из себя выдавить.
– А, что толку тут крутиться… – пробубнил Питер и вышел из мастерской, так ни к чему и не притронувшись.
Холст продолжил неподвижно стоять посреди кладовки, сохраняя положение шестимесячной давности.
Мужчина поплёлся на кухню, налил Сименсу воды из фильтра в мисочку, а себе взял бразильский «Копо», куда плеснул щедрую порцию виски. Разбавив алкоголь водой из-под крана, Пит залпом выпил содержимое стакана. А потом повторил – и ещё парочку.
Устроившись на кушетке, художник поставил рядом пустой стакан и окунулся в липкий послеполуденный сон. Ему снова снилась Прага, академия, преподаватели. В снах Питера Уильямса происходило одно и то же раз за разом: его ждал бархатный конверт в красном дипломе – подарок от его художественного руководителя, профессора Миллера: приглашение на практику в академию. Он смеётся над предложением патрона, идёт пить с друзьями вино на кухню, а потом возвращается в свою комнату со стаканом терпкого напитка и долго смотрит на этот конверт. Приложившись к стакану, Уильямс случайно заливает конверт красным вином, однако это его не особо расстраивает. Ещё на последнем курсе он решил, что работать на кого-то, кроме себя – непростительно для настоящего художника. Он начинает глупо смеяться, но вдруг реальность сна начинает меняться прямо на его глазах – пол под ним плывёт, превращаясь в нечто жидкое и отвратительно вязкое. Питер пытается перебирать ногами, но его ступни крепко обхватывает странная липкая жидкость. Несмотря на попытки сопротивления, жижа упрямо продолжает обволакивать ноги мужчины, всё сильнее сковывая движения; слой становится толще с каждой секундой.
Потолок здания с громким треском разверзается, накрывая молодого человека ослепительным светом и строительной пылью, а изящная женская рука протягивает ему спасение – сверкающую золотую трость и…
Обычно, на этом моменте Питер просыпался, но сегодня явно что-то было не так.
Питер попытался ухватиться свободной рукой за трость, но пальцы обожгло раскалённое до красна золото – он с криком отшатнулся, упав прямо в объятия отвратительной жижи. Молодой человек снова попробовал освободиться, но безуспешно – теперь все его конечности глубоко увязли в субстанции. Омерзительная жижа подбирается к его подбородку – Питер Уильямс из последних сил хрипло кричит от невыносимой боли, кричит насколько хватает воздуха в сжатых чудовищной силой лёгких… Субстанция, кажется, поддаётся, чуть-чуть ослабив давление на грудь. Широко открыв рот, Питер пытается позвать женщину с золотым жезлом на помощь, но жижа будто этого и ждала – издав отвратительное чавканье, она кошмарным потоком начинает заливаться в его глотку, облепляя своей жидкой паутиной все внутренности.
Зрачки Уильямса бешено крутятся, пытаясь сопротивляться чёрному месиву. Сквозь громкое хлюпанье пробивается громкий треск рёбер и Питер с ужасом понимает, что всё конечно. Его раздувшийся от субстанции живот готов лопнуть. Жижа разъедает слипшиеся глаза Питера, так что он уже не может видеть, как его распухший уродливый живот с отвратительным хлопком взрывается, вываливая прямо к его ногам дымящиеся кишки и тысячи мелких гноящихся личинок…
Мужчина быстро открыл глаза и какое-то время тупо смотрел перед собой.
Сердце бешено колотилось внутри его груди. Уильямс положил руку на живот и осторожно приподнял рубашку – пуп, небольшие волоски, родинка – всё оставалось таким же, каким было до этого ужасного сна, но пробуждение не принесло ему чувство облегчения. Некоторое время он тихо дышал, продолжая держать руку на животе. Наконец, чувство нереальности происходящего покинуло его, и художник с облегчением выдохнул.
– М-да, это что-то новое… – сонно промямлил Питер.
С трудом поднявшись, он обратил внимание на Сименса – животное неотрывно следило за молодым человеком, широко раскрыв глаза. Пит размял затёкшую шею, и решил, что ему надо открыть окно на проветривание – так он и поступил, стараясь не смотреть на кота. Временами, это маленькое существо наводило на него смутное чувство беспокойства.
Глянув на циферблат в гостиной, Уильямс обомлел – шёл седьмой час вечера. Питер сам не ел, но и для Кэндис ничего не купил в магазине.
«Что-то я часто напиваюсь в последнее время…», – подумал он, тяжёлой поступью зашагав на кухню.
– Она же всё приготовила! – Пит обнаружил на кухне накрытый полотенцем противень с высоченной лазаньей и хлопнул себя по лбу: – После такой бредятины можно и собственное имя забыть… Умница, Кэндис!
Подняв полотенце, мужчина взял со столешницы вилку и хотел было залезть туда без всяких церемоний – прямо здесь и сейчас, – но вспомнил про обещание миссис Уильямс: днём она говорила про совместный ужин, а он совсем позабыл об этом.
– Ладно, подождём… – сказал Пит и сел у окна, подперев кулаком подбородок.
Ждать пришлось не долго – через полчаса у их подъездной дорожки раздался характерный басовитый выхлоп «Блейзера». Мистер Уильямс накинул халат и пошёл встречать жену…
– Так что, к твоим работам снова не было вопросов, дорогой? – Кэндис отрезала большой кусачек лазаньи и лукаво посмотрела на Питера. – Мы ведь договаривались поговорить о твоих делах, так ведь?
Питер медленно прожевал тесто, прокрутив в голове несколько вариантов ответа на вопрос. Остановившись на самом подходящем, он проглотил пищу и сказал:
– В Нью-Йорке сидели педики, Кэндис, которые ничего не понимали в искусстве. В Канзас-сити, конечно, тоже люди умом не блещут, но они хотя бы проще относятся к моему стилю…
– Питер, ты чего… – Кэндис испуганно посмотрела на своего мужа.
– Да, милая, – покивал ей Питер, и с ещё большей уверенностью в голосе продолжил: – У критиканов в больших городах слишком большие претензии, а у парня из музея даже нет академического образования. О каких вопросах тут может идти речь?
В годы обучения в академии Уильямс обожал читать детективы. Кто-то брал в библиотеке биографии известных художников и их сочинения, а Питера всю студенческую жизнь преследовали две фамилии – Чейз и Чандлер. Благодаря этим двум романистам Питер Уильямс, находясь на расстоянии шести тысяч миль от США, всем сердцем полюбил Нью-Йорк с его опасными районами, шумными улочками и гангстерскими разборками, а также загорелся желанием побывать на побережье Лос-Анджелеса, потрогать пальмы и выпить стаканчик классического Мартини. Мечты постепенно забылись, уступив вакантное место будням художника в американской глубинке, однако кое-что, связанное с долгими вечерами в библиотеке академии, он взял на вооружение и использовал до сих пор.
Читая суровые детективные истории, художник приметил одну любопытную вещь: чем грубее и небрежнее будет сказана ложь, тем больше шансов, что в неё поверят. Так делали многие мафиози – разумеется, правда всплывала лишь когда за них брался главный герой произведения, смышленый детектив-сыщик, однако на счастье Питера его супруга работала не полицейским, а посредником финансовой компании. Пит считал, что его план по сокрытию постыдных неудач с выставками безупречен, поскольку он использовал все исходные для создания «идеального обмана»…