Вредитель
Шрифт:
– Да, ты и правда редко поднимаешься в мастерскую, но я совсем не понимаю, какое это имеет отношение к…
Питер всплеснул руками, горько усмехнувшись.
– Конечно, какое тебе дело до моих «чудаковатых хобби», верно, Кэндис? Кого интересует, продаются мои картины или нет – главное, чтобы я присутствовал на каждом банкете вашей дурацкой фирмы в роли мужа-художника миссис Уильямс, нашей лучшей сотрудницы…
– Питер, я совсем так не думаю, – мягко сказала девушка, – ты же знаешь. Я горжусь тем, что мой муж – известный, пускай и в узких кругах, но – настоящий художник. Мы ведь можем купить тебе любые кисточки, любой мольберт, только скажи! Я ведь не заставляю тебя платить за всё, что мы едим, за одежду и остальное… Я просто хочу, чтобы ты мне не врал. А за электричество я бы и сама заплатила – моей зарплаты хватит, верно?
– Я хочу самостоятельно платить за себя и за тебя, Кэндис. В ресторанах, в магазинах, да хоть бензином тебя заправлять на рабочую неделю. Чёрт возьми, да хотя бы и за электричество платить, но… Либо я что-то делаю не так в своей жизни, либо вокруг меня сплошные идиоты, которые совсем меня не понимают. Эти умники только и могут говорить мне о том, что у меня самые бездарные картины в штате Канзас…
Кэндис коснулась его руки и покачала головой:
– Дорогой, я тебя понимаю… – Питер взглянул на неё, и она снова кивнула. – Да, я правда тебя понимаю. Понимаю, что тебе трудно пробиться среди такого количества критиканов. У меня ведь было точно также на работе, если ты помнишь…
– Да, – ответил Уильямс, – я помню. Они все думали, что ты очередная девчонка из деревни, которая закончила колледж для бедняков и пытается занять их место.
– Точно, – рассмеялась девушка. – Они так волновались, так увлеклись придумыванием различных козней и прозвищ для меня, – «Дуры-Из-Оклахомы», – что сами не заметили, как я потопила их, прежде чем они успели очухаться… Ты помнишь, почему так вышло?
– Ты работала. Много. Целыми днями сидела в офисе.
– Да, так и было. Работала не покладая рук, и вот – теперь я делаю кассу конторе, в одиночку закрывая сделку на сто тысяч баксов, а те неудачники к концу квартала отправятся в очередь за бесплатной похлёбкой… Питер, – она крепко сжала мужу руку, посмотрев ему в глаза. – Если бы не твоя поддержка тогда, у меня бы ничего не получилось. Ты взял на себя все домашние дела, ограничил деловые встречи и поездки после свадьбы, чтобы воплотить МОЮ мечту…
Вот тут Питер призадумался. Как же вышло, что он никогда раньше серьёзно и не размышлял об этом?
После переезда в США он действительно связался с некоторыми преподавателями-гастролёрами, представителями академической школы живописи, которые несколько раз в год посещали Прагу. Некоторое время на правах дружеского знакомства Уильямс предоставлял им картины для показа на частных выставках. Конечно, оплата тоже была, своего рода «дружеская», но это было пустяками в глазах молодого художника – на самом деле, Питер куда больше нуждался в признании своего творчества.
В свою очередь, высокая публика Нью-Йорка – читатели и критики – отнеслись к его творчеству весьма сдержанно, если не сказать враждебно. Одни воспринимали Питера, как последователя чешской школы живописи, скованной грузом традиций и жанровых клише, а другие видели в его творчестве, наоборот, низвержение основных правил, которыми определялась принадлежность художника к направлению реализма. В целом, оба лагеря «рецензентов» сходились в одном – искусство Питера чуждо для публики Соединённых Штатов.
Тем не менее, Питер Уильямс не терял надежды пробиться сквозь стену предвзятого отношения: за несколько лет жизни в Нью-Йорке он выслушал много критики в свой адрес, но не сдавался до последнего… Его бывшие преподаватели видели, как молодой человек буквально сгорает на их глазах, но ничего не могли сделать с этим – от их протекции Уильямс упрямо отказывался раз за разом.
С Кэндис они встретились на одной из выставок, когда Питер в последний раз выставлял собственные работы на общее обозрение, поддавшись уговорам одного из профессоров: пожилой преподаватель попросил Питера поучаствовать в благотворительном показе, который устраивал его знакомый бизнесмен. Кэндис единственная заметила, что картины Питера были на голову выше всех остальных работ, участвующих в показе, как по качеству выполнения, так и по эмоциональному накалу сюжетов. Питер и Кэндис обменялись номерами телефонов и стали проводить время вместе.
Кэндис снимала комнату в общежитии, а сам Питер перебивался то по квартирам знакомых художников-эмигрантов, которые закончили академию раньше него и трудились в основной массе на поприще редакторов модных журналов, то по разным встречам «творцов» сомнительного происхождения – по большей части, это были бездельники или наркоманы, слабо связанные с настоящим искусством, однако у Питера попросту не было выбора, как и денег для оплаты нормального жилья.
Питеру нравилась Кэндис – она тоже хотела занять место в этом изменчивом мире, и мечтала добиться успеха в финансовом бизнесе. Они оба были чужими в Нью-Йорке: после обучения в Праге он мыслил себя настоящим европейцем, а она становилась чужаком внутри собственной страны, когда сообщала людям, что родилась в маленьком бедном городке в штате Оклахома.
По началу Кэндис боялась пылкого нрава молодого человека – ей казалось, что он такой же, как художники из романов Анри Мюрже: вспыльчивый, безответственный, с «богемной придурью» и склонностями к дурным привычкам. Людей из маленьких городков всегда настораживали такие деятели… Вот только Уильямс никогда не придерживался «спутников творчества» писателей и художников XX века: ему было плевать на алкоголь, а наркотики он считал лишь пародией на то, какие вещи может вытворять воображение в трезвом уме человека. Однажды, он сказал Кэндис, что ведущая сила художника – в его внутреннем стержне, а не в дешёвых удовольствиях. Если этот стержень есть, то настоящего творца ничто не сможет остановить на пути к славе.
Этот ответ её устроил, и они стали парой.
На четвёртый год проживания в Нью-Йорке дела у Питера стали идти совсем плохо, и она предложила ему переехать к ней – он согласился. Чем больше она общалась с ним, тем больше восхищалась силой его характера: мужчина не обращал внимания на критиков, и не слушал тех, кто предлагал ему простой способ: например, рисовать в журналах. Уильямс привык во всём полагаться исключительно на себя, свои силы, и хотя временами ему было очень трудно придерживаться этого решения, он не оставлял попыток. Целыми днями он ездил по разным выставкам и общался с влиятельными людьми от мира искусства, которые легко могли дать ход его творчеству, однако многие из них представляли авторитетные журналы и аукционы живописи. Слишком велика была опасность навлечь на свою голову критику из-за мрачности произведений Уильямса…
В итоге, финансовая компания предложила Кэндис переехать в Марш-хиллз – пригород Канзас-сити, где «Уоллес Реалти Менеджмент» открыло новое отделение по продаже недвижимости. Она спросила Питера, согласен ли он. Конечно, если бы он был против, она терпеливо перенесла бы его отказ, но Питер и сам уже находился в тихом отчаянии: Нью-Йорк был закрыт для него, а пользоваться авторитетом других людей, его знакомых преподавателей или друзей в модных журналах – он решительно не хотел.
Взвесив всё, художник решил начать на новом месте. Уильямс был уверен, что в «периферийном штате» конкуренция в искусстве наверняка будет меньше – тогда он думал, что ему будет легче построить карьеру вдали от интеллектуалов, способных только критиковать то, что они не понимают. Короче говоря, он положительно отреагировал на предложение Кэндис, и они без сожалений покинули мегаполис, переехав в сонный Марш-хиллз.
Спустя некоторое время, Питер и сам не заметил, как с головой погряз в хозяйственных делах. В неторопливой жизни пригорода он наконец получил больше свободного времени для творчества, избавившись от назойливой необходимости постоянно искать заработок – Кэндис получала достаточно, чтобы не беспокоиться как минимум о пропитании. Вот только его положение на сцене современных художников не изменилось; былое рвение превратилось в то, что офисные клерки называли «рутиной» – сам же Пит предпочитал называть свой быт другим литературным словом: застой.