Чтение онлайн

А крепостные теперь чуть не ночи напролёт терроризируют всех, кто хоть как-то ориентируется в русском языке, включая собственных детей, пытаясь понять новшества, оценить их плюсы и минусы. По словам Ладимира, пока народ склоняется к тому, что стало лучше. Натурально, всё стало понятно. Не суть даже наших законов и требований, а порядок разрешения проблем. Есть сомнения в справедливости предписания - идёшь в Ладимиру или детей напрягаешь поискать обоснования тех или иных правил в книгах. Не получается самому понять - подключаешь соседей, друзей, старосту и даже младших Игнатьевых, они охотно на контакт шли. Детально разбираешь вопрос, и если уж и так не выходит разобраться, выносишь проблему на обсуждение... в школу! Там детям, что по взрослее, данное правило разбирают как задачку по математике, они родителям потом дома всё рассказывают. Если же и после этого находишь ошибку - идёшь к Зоряне. Жена моя более детально рассматривает претензию. Если с расчётами беда - Леда подключается. Вот в таком режиме и работаем над правилами да законами.

Апофеозом стало то, что мы прилюдно объявили о нескольких собственных ошибках, ликвидировали записи о неправомерных штрафах и внесли изменения в Кодексы. После этого крепостные окончательно прониклись доверием к Москве и стали более вдумчиво и менее эмоционально относиться к выдвигаемым требованиям. Ведь одно дело, когда кто-то там что-то пишет в книге, а другое - когда и твоё мнение учтено, значит, уважают, несмотря на статус. Ну а такому начальству и подчинять не грех, не то балды, знать, требовать будут, а с пониманием.

Образование тоже сделало шаг вперёд. Детей теперь уже в школу загоняют, да ещё и наказывают за нерадивость в учёбе. Да и сами взрослые всё больше настаивают на том, чтобы и им некая толика Перуновой мудрости перепала. Пока вечерами, не часто, по мере наличия времени, преподаём им "Азбуку" и арифметику. Те, кто поумнее, с детьми потом дома, в бараке, добирает необходимые знания, не чинясь возрастом и опытом. И мелкие при деле, себя частью чего-то серьёзного ощущают, и взрослые с прибытком в виде новых навыков. А чтобы подбодрить ещё сильнее народ, мы зарплату каждую неделю выдавать стали. Сокращения периода между действием и его результатом, между проступком и штрафом, привело к более серьёзному отношению к труду. В голове события месячной давности держать сложно было, а при более коротком сроке и воспоминания о наложении штрафа лучше сохранялись, и причина наказания, и мотив, сподвигнувший на нарушение, более здраво оценивался. А когда мы ещё и премию подросткам, что успехи образовательные имели, в зарплату родителей включили, мужики да бабы окончательно прониклись тем, что в Москве все справедливо. Поработал - получил, освоил науку - вот тебе премия, оступился - штраф получи и думай над своим поведением. Даже внутренних конфликтов стало меньше, ибо ссылаться не на свои домыслы народ начал, а на Законы. Это, пожалую, окончательно сняло все противоречия, накопившиеся за это время. Новые люди стали москвичами, хоть пока и крепостными.

К концу первой декады мая новые правила и порядки утряслись, люди привыкли. Я стоял на водонапорной башне вечером, и наблюдал за жизнью нашего городка. Чувство присутствия в тюрьме, ну или в колонии, многократно усиливалось. Бараки в ряд, колючка вдоль забора, колонна лесорубов, с песнями, направляется на работы из бараков. В одинаковой одежде, фуфайках, с инструментами на плечах. Да ещё и Святослав наш выводит на половину крепости что-то про то, что "На серебристой Колыме мы не скучаем по тюрьме...".

Это я его научил, мы периодически разговаривали с пленником. За первый месяц пребывания в изоляции бывший глава пришлых пришёл в себя и стал живо интересоваться окружающим пейзажем. В дела крепостных его особо не посвящали, чтобы не нервничал и полностью отошёл от вопросов управления своими людьми. Потом, правда, даже пару раз консультировались со Святославом в делах общинных и вообще, за жизнь. Вот за такими разговорами я его и обучал песнопениям блатным, просто ради шутки. А он и рад стараться - скучно дядьке сидеть взаперти. Потом я и других крепостных песням новым учил, а то у них все образцы народного творчества были уж очень заунывными. И вот сейчас от строя лесорубов неслось:

– Маруся! От счастья слезы льёт! Как гусли, душа её поёт!...

Любование колонной, следующей на лесоповал, прервал крик дозорного:

– Лодка! Маленькая! Странная!
– Обеслав бы без повода кричать не стал, рассудил я, и пошёл посмотреть на лодку ту.

В плавсредстве был один человек, он управлял им на манер байдарки. "Морячок" внимательно осматривал каждую кочку, пригорок, прислушивался к звукам, застывал, и двигался дальше. Действительно, странно. Взял Кукшу, вооружились, пошли посмотреть, что происходит. Лодка меж тем сунулась к нашему передвижному защитному сооружению у входа в заводь, и мужик начал бодренько так пробираться через кусты. Вот те раз! Это что ещё за сталкер тут завёлся? Нарядились по-военному, отправились встречать незваного гостя. Сбоку, тихо подошли к мужику. Тот стоял и пялился на стены, колючую проволоку, ворота. Так было, пока прибывший пока нас не увидел.

– Уважаемый! Чего надо-то?
– крикнул я.

Мужик обернулся, увидел меня в камуфляже, заулыбался:

– Ну вот, нашёл!
– произнёс он довольно... И рухнул на землю!

Подбежали, перевернули его лицом к свету. Мужик лёгкий, как пушинка, худой, оборванный. На свету разглядели - Лис...

– ... Когда мор пошёл, - Лис уплетал за обе щеки бульон, - у нас на Ладоге спокойно было. Первый год пускать всех перестали, так и спаслись. На второй год вроде лучше стало, торговля малость пошла, ну и мор с ней. Волк слёг, половина его дружины - тоже. Да и я в горячке метался. Брат помер, много ещё людей полегло, меня миновало. Встал только по весне, считай. Семья брата уже ушла к родичам, кто выжил. А в детинце новый хозяин - Рюрик из полоцких земель пришёл, как реки вскрылись. Пришли, да и подмяли под себя всё. Ладога-то считай опустела, несложно было...

Лис откинулся, не в силах больше продолжать насыщение, и продолжил:

– Я было к нему сунулся, в помощники, но у него свои уже есть. На Ладоге потом пытался устроиться, да из дома меня попёрли, изба-то моя в детинце была. Как на ноги встал, попросили освободить. Новая метла по новому метёт...

– И что ж ты, не накопил добра за эти годы?
– я налил ему отвара, вроде целебного он у нас, для укрепления здоровья.

– Да какое там добро!
– Лис горестно махнул рукой, - Все в Ладогу вкладывал, лодки, стены, торг, сам жил под братом. А его не стало, и я вроде как не нужен уже. Дружина Волка, кто остался, к Рюрику пошли, я их не виню, он воин справный. В Новгороде замятня....

– А там чего?
– я помнил, что Святослав говорил, что Гостомысла больше нет, но подробностей бывший вояка не знал.

– А Гостомысл помер и наследника не оставил. Кто главный теперь - неясно. Вот и спорят там, да за оружие бывает хватаются. Рюрик-то не просто так пришёл, я народ поспрашивал. Он на Ладоге сел, себе людей собирает, чтобы тоже к Новгороду пойти, в замятне поучаствовать. Может, повезёт, да сам и сядет там. А я собрал припасы, да и рванул тебя искать. Больше-то некуда особо, я пока на Ладоге был многим на хвост наступил...

– А искал как?
– Обеслав, который тоже знал шапочно Лиса, подлил тому отвара погорячее.

– Ну мы когда границу определяли с тобой, чтобы друг другу дорогу не переходить, уж сильно ты в речку ту, Свирь, вцепился, - на измученном, худющем лице Лиса появилась знакомая хитрая улыбка, - вот я и подумал, с чего вдруг? Знать, на закате от неё ты живёшь, раз так рисовал да землю за речкой этой отстаивал. Вот и пошёл на лодке, тебя искать.

– И долго ты шёл, мил человек?
– Буревой тоже поучаствовал в разговоре.

– Да месяц почитай как вышел, - Лис облокотился на стену, мы в бане сидели, - не подумал только, что народу тут мало после мора, хотел за серебро еду брать, было чутка, да никого нет, кто продал бы. Вот чуть и не околел. Хорошо, дойти успел. Примешь меня, Сергей, а?

– Да не вопрос! Ты мужик с головой, а такие нам нужны. Сейчас отдыхай, а по утру документы справим, паспорт, медкарту, чтобы как у людей.

– Не понял я ничего, но то воля твоя, делай как знаешь, - Лиса начало клониться в сон.