Чтение онлайн

— Слава Богу! — сказал один из сопровождавших ее кардиналов, — вы восхищаетесь тем, чего вообще все государи не очень-то возлюбляют.

— Потому что не всякая правда мраморная! — отвечала Христина. В числе ее обожателей были кардинал Колонна, которого папа выслал из Рима за его нежные выходки, превосходившие меры приличия. Из ученых особенно внимание королевы обратил на себя протопресвитер ордена иезуитов славный Афанасий Кирхер, астроном, физик, химик, естествоиспытатель, историк и ориенталист, достойный удивления даже в наше время и заслуживающий благодарности потомства за открытие им камер-обскуры и волшебного фонаря. Показывая Христине свой физический кабинет, он удивил ее опытом палингенезии, о котором считаем нелишним сказать несколько слов, заимствуя рассказ наш из сочинения Кирхера Подземный мир (Mundus suberraneus).

Аппарат, посредством которого был произведен чудесный опыт, состоял из круглого хрустального графина, герметически закупоренного и наполненного прозрачной жидкостью, как бы спиртом или водою. На дне сосуда был заметен землянистый осадок темно-бурого цвета. Когда графин был поставлен Кирхером на солнце и содержавшаяся в нем жидкость начала нагреваться, со дна, именно из лежавшего на нем ила, стали подыматься зеленоватые нити, которые, расстилаясь и переплетаясь между собою, образовали внутри сосуда целый куст зелени, покрытый цветами. Он исчез, когда графин поставили в тени, и исчез с тою же постепенностью, с которою появился. По словам Кирхера, явление это могло повторяться бесчисленное число раз при нагревании сосуда солнечными лучами, производящими это возрождение (палингенезию) цветка из его семян — «подобно тому, — добавил иезут, — как тело человеческое должно возродиться из его праха!». В книге Подземный мир Кирхер подробно описал, как надобно приготовлять семена для опыта палингенезии: мелко истолченные, они всыпаются в сосуд, которые должно наполнить росою, герметически закупорить и на три месяца зарыть в навоз. Опыты многих ученых минувшего столетия и даже начала нынешнего не подтвердили, однако, истины слов отца Кирхера, и опыт его вообще причисляют к числу фантастических, вроде опытов превращения металлов, деланных алхимиками. Призрак цветка во внутренности графина мог быть произведен посредством вогнутых зеркал, расположенных по известным законам катоптрики.

Мало-помалу именитая гостья его святейшества ему надоела и навлекла на себя неудовольствие со стороны его самого и римской знати; те самые вельможи, которые месяца два тому назад превозносили ее до небес, теперь стали отзываться о ней весьма неблагосклонно, обижаясь ее высокомерием и несоблюдением вежливости в отношении их. Папа и духовенство были возмущены неуважением Христины к постановлениям католической церкви; новообращенная в католицизм королева не только не соблюдала постов и не молилась в определенные часы дня, но даже в церкви, во время богослужения, держала себя крайне неприлично, громко разговаривая с окружающими, смеясь или рассматривая иконы и статуи, не обращая внимания на литургию. В угоду папе Христина определила к себе в свиту к своему странствующему двору нескольких итальянцев, дав испанцам отставку от занимаемых ими должностей, вследствие чего поссорилась и с Пимантелем. В числе итальянских вельмож двора Христины особенным ее расположением пользовались граф Сантинелли, капитан ее гвардии (?), и маркиз Мональдески, ее обер-шталмейстер; последнего стоустая молва называла прямо любовником королевы шведской. Действительно, безграничное ее доверие к Мональдески, продолжительные с ним беседы с глазу на глаз, чрезмерная любезность в обхождении с ним могли подать повод к подозрениям даже и незлоречию. В отчуждении от себя испанцев Христиною отчасти руководили соображения политические: она собиралась ехать во Францию, которая тогда вела войну с Испанией. Присутствие испанцев при французском дворе было бы более чем неуместно.

— Тарпейская скала невдалеке от Капитолия, — говорили древние римляне, разумея под этими словами превратность счастия, по прихоти своей возносящего человека или его унижающего. То же было и с Христиною в Риме: встретили ее с почетом, с пушечной пальбой и со всеми возможными овациями, а проводили из Рима чуть не со скандалом. Истратив свою казну и не получая субсидий из Швеции, Христина была вынуждена перед, отъездом из Рима заложить часть своих бриллиантов. Получив за них 20 000 червонных, она на эти деньги отправилась во Францию и в августе 1656 года прибыла в Марсель. Здесь, от имени короля, ее встретил герцог Гюиз; архиепископ города Э кардинал Гримальди приветствовал ее как нельзя любезнее, дав ей в путеводители по Провансу ученого Гербело. Путешествие Христины к Гтарижу пышностью и великолепием напоминало шествие какого-нибудь великого победителя. Каждый город высылал навстречу Христине депутатов, подносил ключи, давал ей великолепные праздники. Проехав чрез Лион, Дижон и Оксерр, Христина 4 сентября прибыла в Фонтенбло.

Появление Христины при дворе юного, изнеженного Людовика XIV, который можно было назвать царством женщин, наделало много шуму и породило множество толков, дав повод ко многим более или менее остроумным сравнениям. Христина, в полумужском костюме, с отрывистой речью и резкими манерами, сопровождаемая свитою, состоявшей из мужчин, казалась сама гораздо более мужчиною, нежели Людовик XIV, окруженный дамами, фрейлинами и ухаживавший тогда за племянницами кардинала Мазарини. Он льнул к женщинам, находя наслаждение в их собеседничестве; Христина, наоборот, искала компании мужской, в которой могла блеснуть ученостью и остроумием. Придворные дамы и девицы казались ей столь же смешными, сколько она сама была им смешна. Особенно докучали они Христине объятиями и поцелуями.

— Как они любят целоваться! — говорила она. — Не потому ли, что я похожа на мужчину?

Когда Христина из Фонтенбло прибыла в Конфлан, где имела ночлег, на другой день 8 сентября 1656 года из Парижа прибыло 16 000 пешей милиции и 10 000 конницы под предводительством губернатора маршала де л'Опиталя. Торжественное шествие тронулось в путь в три часа пополудни. Это вступление Христины с ее свитою в столицу Франции верхом, в каком-то шутовском наряде, напомнило бы въезд труппы странствующих фигляров во время ярмарки, если бы Христине не оказывали почета, превышавшего даже ее королевское звание. У заставы градской глава, преклонив колени, поднес ей ключи города Парижа; с бастионов Арсенала и Бастилии грохотали пушки, и до двухсот тысяч жителей живыми шпалерами окаймляли путь королевы от заставы св. Антония до Лувра. Ее посетила королева-родительница, король, кардинал Мазарини и королева английская; академик Патрю от имени сотоварищей приветствовал ее льстивой речью; какой-то доктор богословия, намекая на слух о браке Христины с Людовиком XIV, сказал следующий непереводимый каламбур: Suecia te fecit Christinam; Roma — christianam; faciet te Gallia — christianissimam, т. е. Швеция сотворила тебя Христиною; Рим — христианкою (!), да сотворит же тебя Франция — христианнейшею; [41] поэты, разумеется, воспевали Христину, не скупясь на похвалы и лесть; ученые не могли достаточно надивиться ее познаниям. Вот что говорит о ней один из современников: «ее появление во Франции не только не уменьшило ее славы, но, напротив, увеличило ее. Знание языков живых и мертвых, вежливость, умение говорить, быстрота ответов, изящность выражений во французском и в итальянском языках проявлялись в ее разговорах. Она даже скрывает свою ученость, чтобы не показаться педанткою!»

23 сентября Христина выехала из Компьёня и в Санлисе посетила знаменитую Нинону Ланкло. На путевые издержки король выдал Христине значительную субсидию — недоимку той, которую Ришелье обещал покойному Густаву Адольфу за его участие в тридцатилетней войне. В Рим королева шведская возвратилась в начале 1657 года, а в октябре, желая принять участие в переговорах заключения Пиренейского мира, возвратилась во Францию и поместилась во дворце Фонтенбло. Здесь разыгралась кровавая драма убиения Мональдески, наложившая на память Христины пятно неизгладимое. О побудительных причинах к этому злодейству Христины существует несколько сказаний, более или менее правдоподобных. Сент-Эвремон в Записках о жизни графа Д…, напечатанных в 1742 году, говорит, что Христина умертвила Мональдески из ревности, перехватив его любовные письма к какой-то девушке. Другие авторы в этом убийстве видят цель политическую и утверждают, будто Мональдески вел секретную переписку с испанским двором, в чем уличил его камер-лакей Христины Пуансонне и граф Сантинелли, завистник Мональдески… Чем бы ни оправдывали этого черного дела, но Христина играла в нем самую отвратительную роль. Есть преступления, которым, естественно, невозможно сочувствовать; преступник вообще гадок, но палач всегда отвратительнее самого преступника. В деле Мональдески Христина, заставив его самого быть судьею, была чуть не палачом. За несколько дней до его гибели, когда все улики преступления были в руках, Христина очень любезно разговаривала со своим фаворитом; шутила, смеялась и спросила между прочим: что, по его мнению, заслуживает человек, изменяющий ей?

— Разумеется, смерти! — отвечал Мональдески.

— Помните же это! — сказала Христина, сверкнув своими голубыми глазами. — И знайте, что от меня он не должен ждать никакой пощады.

И она сдержала свое слово: не пощадила Мональдески, но вместе с ним не пощадила и своей славы. Подобно тому, как в Дантовом Аде с именем Уголино, заморенного голодом, неразлучно имя его мучителя Руджиери, так и в истории Христины имя Мональдески неразрывно связано с ее именем. Убийство несчастного было бы извинительно какому-нибудь турецкому султану, не имеющему понятия о международных правах; оно не было бы возмутительно, если б его совершил Иван Грозный, живший за сто лет до Христины, но ее, повторяем, ни в каком случае невозможно оправдывать! Если, по ее словам, Мональдески заслуживал позорной казни, то она, убивая его, поделилась с ним, дав ему смерть, а позор взяв себе. Каждое событие своей жизни она любила увековечивать медалями: убиение Мональдески наложило неизгладимое клеймо на ее память.

Это убийство неоднократно служило темою для романистов, драматургов и живописцев, после которых мудрено решиться облекать в форму рассказа это таинственное и до сих пор еще не разъясненное событие. История не дает прямого ответа на вопрос: что могло побудить Христину на этот зверский поступок, чисто во вкусе итальянских Борджиа или Медичи? Надеемся, что читатель на нас не посетует, если мы представим ему в полном переводе реляцию о смерти Мональдески, написанную безыскусственным и правдивым пером очевидца, отца Лебеля, настоятеля монастыря св. Троицы в Фонтенбло.

«Казнь маркиза Мональдески, обер-шталмейстера Христины, королевы шведской, совершенная над ним в Фонтенбло в Оленьей галерее (galerie des cerfs) по повелению государыни, подали повод многим к обсуждению вопроса: вправе ли государь, вне своих владений, наказывать своих подданных, и хотя миролюбивые отношения Франции к Швеции не допустили дальнейшего развития этого спорного вопроса, а молчание короля, в этом случае, как бы подтвердило, что верховная власть непреложна и неразлучна с лицом, ею облеченным, где бы оно ни находилось, — тем не менее я, не желая углубляться в этот вопрос и не дерзая брать на себя его решения, ограничусь правдивым описанием всех обстоятельств этого дела, предоставляя самому читателю судить о нем.

Шестого ноября 1657 года, в девять часов утра, королева шведская, находясь в Фонтенбло и занимая во дворце передний флигель, прислала за мною одного из своих камер-лакеев. Он сказал мне, что ему приказано ее величеством привести меня к ней в том случае, если я лицо начальствующее в монастыре. Я отвечал утвердительно и изъявил готовность идти с ним и исполнить волю королевы шведской. Не взяв никого с собою, дабы не мешкать и не заставлять ее величество дожидаться себя, я последовал за камер-лакеем и был введен им в прихожую, где меня заставили несколько минут пообождать; наконец камер-лакей возвратился и ввел меня в комнату королевы шведской. Я нашел ее одну и, выразив ей глубочайшее мое почтение и покорность, спросил у ее величества, что ей от меня угодно. Она отвечала, чтобы я для большего удобства разговора последовал за нею, и, когда мы вошли в Оленью галерею, спросила: не разговаривала ли она когда со мною? Я отвечал, что имел честь представляться ее величеству, причем она милостиво благодарила меня за внимательность, и тем первое свидание наше ограничилось. Тогда королева выразилась, что облачение мое обязует ее довериться мне, и взяла с меня обещание, как бы с духовника, что я не разглашу тайны, которую она намерена открыть мне. Мой ответ был, что я, будучи слеп и нем в этом отношении для всех и каждого, тем более обязан быть скромен относительно особы царского рода, присовокупив слова Писания: соблюди тайну цареву (sacracmentum regis abscondere bonum est). После такового моего ответа она вручила мне пакет с бумагами, запечатанный в трех местах, без всякой надписи и приказала мне возвратить ей в присутствии того лица, при котором она спросит у меня этот пакет, что было мною обещано ее шведскому величеству. Затем она попросила меня заметить время, день, час и место, в котором и где она вручила мне этот пакет, и без дальнейших разговоров я ушел с ним, оставив королеву на галерее.