Чтение онлайн

А. Корцер-Робинсон «Анатомия Грея»

Книжный скульптор Джонатан Коллан полагает, что «большинство предметов не кажутся настоящими до тех пор, пока он не разберётся, что же у них внутри». Дизайнер Райан Новлайн создал вечернее платье из десятков иллюстраций детской книжной серии «Golden Book», соединённых позолоченной металлической нитью. Как сообщается в релизе, «любимые американцами сказки приобрели вторую жизнь в складках красивой одежды». Маргарет Вили назвала связанную ею тунику из разрезанных на полоски страниц «Нового Завета» соединением традиционно женского занятия с идеей доминирования мужчин в христианской религии…

Подобные декларации звучат как минимум красиво, а для многих и убедительно. По крайней мере, желающих возражать или хотя бы спорить особо не находится. Однако, пожалуй, самое неуязвимое обоснование книжного апциклинга – конспирологическое: творческие опыты с книгами относят к эзотерике и определяют как ключ к познанию их сокровенной сущности. Например, Джорджия Рассел провозглашает «вторую жизнь» и «новый смысл» книг; утверждает, что бук-карвинг позволяет познавать их секретное существование и тайный язык. Александер Корцер-Робинсон уверяет, будто диплом психолога помогает ему решать «внутренние проблемы» изданий и что разъятие книг – это реконструкция процессов подсознания. По мнению создателя книжной бижутерии Джереми Мэя, страницы книг заключают большой информационный массив и эмоциональный потенциал, что «переносится» на его украшения.

Что же получается? Современный художник при желании всегда найдет «код под крышечкой», даже если его там нет, либо на худой конец изобретёт собственный код и заботливо поместит под крышечку актуального искусства.

Когда эксперименты описаны и объяснения экспериментаторов выслушаны, возникает следующий вопрос: почему же то, что раньше расценивалось как вандализм, ныне становится легитимной творческой практикой? Перепроизводство полиграфической продукции, развитие информационных технологий, виртуализация культуры, увеличение числа текстовых носителей и расширение их функционала – всё это уничтожило образ Книги как сверхвещи и суперценности, дискредитировало представления о её уникальности и незаменимости. Утрачивается и значимость отдельно взятой, конкретной книги, потому что в ридере и других электронных устройствах для чтения все тексты выглядят одинаково. Букридер воплощает образ единой универсальной «книги книг», «мировой библиотеки», поскольку в него можно закачать множество самых разных текстов.

Книги не перестали быть зеркалами эпохи, но у этих зеркал началось отслоение амальгамы. Архетип Книги деформируется, мутирует, дробится на множество производных объектов. Вторичные книгоподобные сущности заполняют и заполняют культурное пространство. Похоже на размножение раковых клеток, болезненные новообразования в культуре – онкологос.

Теряя индивидуальность и заменяясь виртуальными квазианалогами, книга становится основой для создания других предметов. И это вполне закономерно. Логика дизайнеров исходит из реально сложившихся социокультурных обстоятельств. Пост-одичание – это победа технологии над онтологией. Современности не важны никакие первоосновы – значимы лишь новые культурные формы.

Оплот классического искусства – традиции, опора постиндустриального искусства – тенденции. Следование веяниям времени, социальным заказам, изменчивым модным образцам. Установка на совершенствование индивидуального мастерства сменяется установкой на изобретение всё новых и новых техник. Книга сама по себе уже как бы «несовременна», «скучна», «неинтересна». Только чтения уже вроде недостаточно – хочется резать, рвать, разрисовывать. И тех, кого прежде презрительно называли библиоферами и библиокластами, нынче стали почётно именовать бук-карверами.

Библиофер (лат. versus – против) – человек, использующий книги не по назначению.

Библиокласт (греч. klastein – ругать) – человек, одержимый стремлением портить или уничтожать книги.

При этом едва ли не более, чем конечный результат, оказывается значим сам процесс. А ещё – представление об этом процессе его участников (художников, дизайнеров, инженеров) и фиксаторов (журналистов, искусствоведов, арт-критиков). Арт-объектом становится и альтербук (видоизменённая книга), и бук-карвинг (процедура её создания). «Общество традиций» ценило апогей творческой деятельности, итоговую завершённость культурных форм. В «обществе тенденций» становятся самоценны прелюдия творчества и отдельные его процедуры.

Именно поэтому мастера букарта всячески акцентируют сложность, трудоёмкость, энергозатратность своей работы, а зрители восхищаются прежде всего изощрённостью форм, кропотливой проработкой деталей, нередко даже виртуозностью исполнения. Постэстетика тесно связана с технологией. Состаривание (дистресс), тиснение (эмбоссинг), бумагокручение (квиллинг), резьба по бумаге (карвинг) – весь этот терминологический жонгляж напоминает набор программных приложений для ПК.

Технологии бук-карвинга – «культурный софт» для репродуцирования и переработки традиционных предметов. Здесь глубина замещается сложностью, замысел подменяется замысловатостью. И в этом заключается парадоксальная архаичность новейших арт-объектов: своей монументальностью они живо напоминают египетские пирамиды и другие масштабные сооружения Древнего мира, но начисто лишены сакральности. Вообразите общественные уборные в виде храмовых комплексов: странно и нелепо.

«Обществу тенденций», в отличие от «общества традиций», чужды стратегии архивации – оно способно лишь к бесконечным трансформациям вещей. Зачем просто хранить, когда интереснее бесконечно переделывать? Всё дальше от первообразов и эталонов. Грань между вандализмом и творчеством истончается, размывается, стирается. Творческий оксюморон – создание путём уничтожения. Но кого волнует мораль, когда так много способов и соблазнов для самовыражения? В арт-проектах по «преобразованию» книг участвуют уже не только дизайнеры, но и многочисленные волонтёры, городские библиотеки и даже Армия спасения.

Считать «ожившей» книгу, подвергнутую бук-карвингу, всё равно что считать мумию воскрешённым человеком или чучело – ожившим животным. Бук-карверы не чудотворцы и не волшебники, а скорее бальзамировщики и таксидермисты.

И дело вовсе не в том, что портят или уничтожают какие-то конкретные (старинные, редкие, дорогие) книги. И не в том, сколько именно книг идёт на творческую переработку. Тревожно, что сама эта практика получает общественное признание, становится легитимной.

Стоит взглянуть ещё глубже – и обнаруживается другой важный момент: в сочетании с объектами живой природы (деревьями, травой, цветами) книга смотрится ещё более неживой, возможно даже «совсем мёртвой». В естественной среде (лес, луг, берег реки) книги выглядят как забытая макулатура, куча гниющей бумаги. Тонны томов, перепачканных землёй, покоробившихся от влаги, громоздятся под открытым небом – ах, как это концептуально! Кам бэк ту нейча! Вдохновенные творцы глубокомысленно наблюдают, как чужой интеллектуальный труд превращается в гумус и как их собственные творения прорастают мхом, покрываются грибами, тратятся насекомыми, разбухают от дождя и снега. Как в романе «Бумажный дом».

За громким лозунгом «Дадим книгам вторую жизнь!» слышен недовольный ропот Культуры. И в большинстве концепций «переосмысления» книг скрыто самооправдание авторов. Мол, «не подумайте ничего плохого, я не просто так испортил книгу, а…» – дальше следуют разъяснения и аргументы. Между строк угадывается подспудный комплекс вины перед Книгой.

То же внутреннее, подспудное ощущение неправильности – и на уровне бытового сознания, в стереотипах нашего поведения. Вы бы купили своему ребёнку конструктор с «детальками» из настоящих книг? Или, может, пусть малыши рвут и кромсают книжки, упражняясь в развитии мелкой моторики?