Чтение онлайн

Последовательно выводимый на экран текст: «Даже в таком прекрасном мире никто не застрахован от смертельного вируса… Когда всё вокруг рушится… Что спасёт мир?.. Кого спасёшь ты?.. Кто спасёт тебя?.. Когда рушится мир, спасёт только любовь!.. Скоро!.. Всё случится в июне».

Первый же вопрос: чем сюжет этой книги отличается от множества похожих историй, в центре которых смертельная болезнь, техногенная катастрофа или стихийное бедствие? Убрать вирус гриппа – и вполне можно пускать как рекламу ретропоказа «Терминатора». Вопрос второй: что даёт для представления о книге многократный повтор одних и тех же образов? Создание атмосферы – вряд ли: она вполне ощущается и при однократной демонстрации каждой картинки. Знакомство с сюжетом – тоже едва ли: картинки клишированные и однотипные. Остаётся предположить самое банальное: необходимость выжать запланированный хронометраж.

Большинство отечественных буктрейлеров создаются пока в жёсткой системе стилевых клише и с ограниченным набором визуальных приёмов. Музыка, образность, фон, текстовые нарезки, закадровая речь – всё очень предсказуемо и легко заменяемо. А ещё возникает иллюзия, будто текст «преображается» видеорядом, как хрущёвка – евроремонтом. Причём для этого достаточно нескольких сценарных матриц, повторяющихся алгоритмов, общих слов и «жанровых фраз».

Что в результате? При первичном знакомстве с книгой складывается ложное представление о равенстве произведений разного художественного уровня. На одной стартовой позиции оказываются талантливый роман и серийная поделка. Конечно, профессионал или просто опытный читатель быстро во всём разберётся, остальным же будет не так-то просто отличить шедевр от мусора.

Любопытно, что само слово «трейлер» произошло от английского глагола «тащить», образованного от существительного «след». Буктрейлер тянет, ведёт, двигает книгу. Вопрос – куда? И какой след оставляет этот путь…

Помимо буктрейлеров, современность располагает ещё множеством технологий и практик «овнешнения» литературы, её преобразования во вторичные визуальные продукты: реклама, игры по книгам, графические романы, анимированные книги.

Наверное, раньше всего из названного появилась «литературная» реклама – обыгрывание книжных сюжетов и художественных образов в продвижении товаров. Так, знаменитое дореволюционное «Товарищество „Жорж Борман“» выпускало леденцы с портретами русских писателей и цитатами из их произведений. Кондитерская фабрика «Большевик», в позапрошлом веке именовавшаяся «С. СГУ и К°», производила «конфекты» «Гоголь» с иллюстрациями и фрагментами повестей, фирма «Динг И. Л.» – шоколад «Стихотворения Некрасова» с поэтическими отрывками, Торговый Дом «Каргин И. В. и Савинов А. А.» (нынешняя шоколадная фабрика «Россия») поставляла сладкоежкам карамель «Отелло». А владелец «Паровой фабрики конфет, пряников и макарон» Д. Кромский догадался запустить производство шоколадок с фрагментами сказки «Василиса прекрасная», которые надо было собрать и составить из них целый текст.

Нынешние аналогичные опыты куда как смелее, но гораздо менее изящны. На этикетке пива «Товарищ Бендер» и билетах лотереи «12 стульев +» можно увидеть цитаты из произведений Ильфа и Петрова. Ещё дальше пошёл рекламист Илья Зорин, украсивший упаковки презервативов портретами русских классиков и двусмысленными заглавиями: «Я не хочу печалить вас ничем», «Человек в футляре», «Облако в штанах» и т. п.

Очень популярно также заимствование писательских фамилий, имён персонажей, книжных заглавий для вторичных наименований: водка «Пушкин», сметана «Простоквашино», мороженое «Гулливер», конфеты «Незнайка», мягкая мебель «Обломов», отель «Достоевский», ресторан «Братья Карамазовы», клуб «Гоголь», небоскрёб «Высоцкий»… И вновь здесь важна исключительно форма, содержание же часто подвергается искажениям и трансформациям. Справедливости ради признаем, что и в прошлом художники имели свойство путаться и ошибаться, зачастую тоже не читая самих произведений. Например, на фантике упомянутых конфет «Отелло» мавр нарисован белолицым, а его жертва – мирно спящей в постели [l].

Куда большей содержательной и детальной точности требуют игры по книгам. Основу таких развлечений составляют чаще жанровые романы с яркой интригой – приключенческие, фантастические, детективные. Есть настольные игры по «Трём мушкетёрам» и «Шерлоку Холмсу», «Хоббиту» и «Ведьмаку», «Дракуле» и «Сумеркам», «Властелину колец» и «Хроникам Нарнии», «Гарри Поттеру» и «Игре Престолов», произведениям Лавкрафта и Пратчетта… Не забывают создатели игр и классику – «Дон Кихот», «Беовульф», «Моби Дик», «1984», «Скотный двор», «Маленький принц», «Имя розы»…

Материалом для игр становится также отечественная литература: «Метро 2033» Дмитрия Глуховского, «Тайный город» Вадима Панова, «Дозоры» Сергея Лукьяненко, «Коронация» Бориса Акунина… Уже подбираются и к классике – готовится к выпуску настольная игра по мотивам «Преступления и наказания». Иногда за основу берут лишь самую общую канву либо ключевой мотив исходного произведения – как, например, в игре «12 стульев».

Фрагмент комикса О. Тэдзуки по «Преступлению и наказанию»

Существует русскоязычный сайт questbook.ru, девиз которого «Приучите к чтению через игру». Но возможно ли? По этому поводу не утихают споры психологов и педагогов, а визуализация литературы тем временем продолжает интенсивно развиваться.

Помимо игр, в ряду визуальных интерпретаций художественной литературы уютно угнездился графический роман (англ. graphic novel). Однако культурный статус этого жанра в разных странах неодинаков. Так, во Франции графические романы создаются преимущественно по оригинальным сюжетам и считаются самоценным видом искусства, а в США они ближе к комиксам и часто представляют собой адаптации уже готовых – киношных или литературных – сюжетов. «Портрет Дориана Грея», «Моби Дик», «Хроники Амбера», романы Стивена Кинга… А французы, если уж берутся за комиксы, то по-серьёзному: «Золотой осёл» Апулея, «Пир» Платона, «Кандид» Вольтера, пьесы Мольера и даже «В поисках утраченного времени» Пруста.

Из русской классики иностранцам больше всего нравится «рисовать», пожалуй, Достоевского. Самая известная история в картинках по «Преступлению и наказанию» – манга Осаму Тэдзуки 1953 года выпуска. Главного героя зовут Расукоруникофу, и выглядит он как персонаж диснеевских мультиков. На русском языке эта манга вышла в 2010 году. Тогда же появился французский комикс по мотивам «Игрока». В 1989 году вышла американская версия комикса по «Преступлению и наказанию» с рисунками Рудольфа Палласа, затем ещё две – «Dostoyevsky Comics» Роберта Сикорьяка, где Раскольников выступал в образе Бэтмэна, и совместная комикс-адаптация того же романа художником Аленом Коркосом и писателем Дэвидом Зейном Мейровицем. Последняя переведена на русский в 2014 году.

Что же до отечественных «литературных» комиксов, то они пока почти в зачаточном состоянии. Хотя ещё с 2002 года проводится фестиваль рисованных историй «КомМиссия». Но широкую популярность получают в основном переводные графические романы: «Муми-тролли» Туве Янссон, «Необыкновенная история острова Панорама» Эдогавы Рампо, «Песочные часы», «Звёздная пыль», «1602» Нила Геймана, «Холмс» по сюжетам Конан Дойла… Из русской классики ещё в 1997 году вышел комикс по «Мастеру и Маргарите» с иллюстрациями Родиона Танаева. Сейчас планируется выпуск сборника графических новелл по мотивам произведений Андрея Платонова.

Между тем время идёт – и всё сложнее понять: где литература ещё остаётся литературой, а где она превращается в сугубо вторичные арт-объекты, где эстетика полностью замещается постэстетикой. Проза, поэзия, драматургия уже не просто синтезируются с другими видами искусства, но растворяются в них. Возникает вопрос: литература обретает новые смыслы в рисованных историях или утрачивает имеющиеся?

Аналитики на эту тему пока ещё мало [1] , но в научных исследованиях уже обозначились два основных подхода: универсальный – нацеленный на поиск общих принципов взаимодействия литературы с визуальным искусством и дифференцированный – предполагающий рассмотрение каждого случая в отдельности. Сторонники первого подхода сравнивают графические романы с рисованными миниатюрами в средневековых рукописях, где они служили не столько иллюстрациями, сколько визуальными толкованиями (глоссами) текстов. Иначе говоря, такие миниатюры представляли собой параллельные сюжетные миры и могли содержать элементы и смыслы, отсутствующие в рукописи.