Чтение онлайн

Лагерь уснул, а я лежал и ждал, когда начнет светать. Я был почти уверен, что смогу помочь робинзонам вернуться в родные нечерноземные края, но до этого хотел посмотреть на ящеров-аборигенов. Было у меня какое-то предчувствие...

Наконец сквозь щели шалаша пробился первый слабый утренний свет, и я решил, что пора пускаться в дорогу. Натянул сапоги и выбрался из логова Палыча.

Костер давно потух, в траве валялись стаканы и кружки. Ненадежный сторож Витька Демин спал, распластавшись на земле и уткнувшись лицом в руки, и его вряд ли разбудила бы целая армия ящеров с тамтамами, на танках и бронетранспортерах. Глубоким и свежим было небо, вершины деревьев окунулись в него и застыли, не в силах расстаться со своими древесными снами. Все было тихо вокруг и чужой мир казался уютным и безмятежным, лишенным тревог и забот. Крепкий сон витал над этим уголком Вселенной.

Усмехнувшись собственному лирическому настроению, я зашагал по тропинке, памятуя о том, что, по словам Сашки, надо "дуть на восход". Где-то в лесу находился Палыч со своей двустволкой, стреляющий без предупреждения и сразу на поражение, но я был уверен, что и он давным-давно видит десятый сон.

Вероятно, так оно и было, потому что я беспрепятственно дошел до вчерашней поляны и двинулся дальше, полной грудью вдыхая свежие утренние запахи чужого леса и не забывая поглядывать по сторонам. Когда я прошагал, по моим подсчетам, не менее пяти километров, местность стала понижаться, лес расступился и я оказался в речной долине, заросшей густой, выше моих коленей, травой. Один берег речушки был пологим, с полоской светлого песка у воды, а другой обрывистым; по воде бежали, то появляясь, то исчезая, мелкие водовороты, и сама речушка имела такой земной вид, что казалось вот-вот за поворотом возникнет скрюченная фигура раннего рыбака. Здешнее светило, огромное и темно-красное на рассвете, похожее на готовый лопнуть помидор, висело над травой, набираясь сил перед тем, как начать неспешное восхождение к зениту. Пробудившаяся птичья мелкота разминала крылья, кувыркаясь в воздухе над долиной. Хорошо было вокруг...

Я немного постоял на берегу, умиротворенно взирая на окружающее, а потом направился вдоль кромки обрыва в ту сторону, где находилось селение негостеприимных ящеров. Мне хотелось с ними поладить. Возможно, они что-то знают о том, где искать Илонлли?

Все оказалось именно так, как излагал Сашка: за очередным поворотом речушки, взобравшись на холм, я увидел полускрытые кустами зеленые шалаши, весьма напоминающие архитектурные сооружения каськовских мужичков. Более того, у черных головешек костра сидел на корточках самый обыкновенный длинноволосый парень в распахнутой телогрейке и спортивных штанах и пытался раскурить самокрутку; за плечом у парня висело охотничье ружье.

– Эй, послушай!
– крикнул я, остро осознавая, что представляю из себя великолепную мишень.
– В гости к вам можно?

Парень встрепенулся, выронил самокрутку и откачнулся назад. Прочно утвердившись на земле ягодицами, он полез было за своей двустволкой, но вдруг вскочил и прямо через костер бросился ко мне, вздымая клубы пепла.

– Ты оттуда, земляк?
– кричал он, вихрем взлетая на мой холм. Что, ход открылся? Мужики, ход открылся!

Знакомы мне были его слова, и все дальнейшее тоже оказалось знакомым. Мужики, вылезшие из своих шалашей. Сначала мат радостный, а потом мат огорченный, когда им стало ясно, что ход вовсе не открылся. Каськово-два. Та же самая история, только со своими нюансами. И деревня, из которой они попали сюда, находилась не под Торжком, а вовсе в нижегородских лесах. И куковали они здесь не третий месяц, как каськовцы, а все пять. И было их ровным счетом тридцать три человека - почитай, все мужское население деревни Антипино, включая нескольких подростков и одного шестилетнего карапуза Сережку.

И это значило, что подобные ходы в иные миры - вовсе не такая уж редкость на Земле, и что истории об исчезновениях из разных популярных журналов действительно имеют под собой основание. С осторожностью нужно было ходить по дремучим местам и не лезть очертя голову в нездешние дали...

Беседа наши горячая длилась уже не меньше часа (местное светило вовсю разводило пары), и наконец всплыла в ней тема рогатых страшилищ-ящеров с пучеглазыми мордами. Появилось как-то раз одно такое чудовище на холме у селения антипинцев, да удалось отогнать его выстрелами. Насторожились антипинцы, принялись прочесывать окрестности, и выявили-таки логово местных безобразных тварей. Ночью пошли на приступ, но у ящеров тоже оказалось огнестрельное оружие - и пришлось отступить...

Я слушал заросших, обтрепавшихся без женского надзора мужиков, и не знал, что и думать; выходило, что и каськовцы, и антипинцы почему-то видели друг в друге каких-то страшилищ, а не людей, земляков. Почему? Что за странные сдвиги в восприятии? Климат, что ли, здешний виноват?

Я думал и думал, и мысли мои были печальны, но не это было самое страшное; самое страшное - что они отражали реальность. Какие там тяга и любовь к гипотетическим братьям по разуму, какое там ликование при встрече с ними... Да, хотелось верить в это; да, мечтали; да, о таком писалось в наивных детских книжках того еще, далекого поколения. А на деле? Кругом видятся враги, кругом видятся враждебные чудовища; тем более, не на родных колхозных полях, а в черт-те какой дали... и превращаются такие же горемыки-земляки в отвратительных местных ящеров, и не может быть и речи ни о каких попытках контакта (понимания) - из обоих стволов ее, стерву, гадину инопланетную, а не то она уничтожит тебя. Какие там "звездные братья"?.. Враг, только враг может оказаться перед тобой. Такие вот печальные сдвиги в восприятии. Да и откуда, действительно, взяться братьям в этом угрюмом звездном мире?..

Грустно мне было среди этих мужиков. Среди землян...

И тогда я достал пистолет и направил его на речку.

– Вот, - сказал я своим бородатым сородичам.
– Вот, идите, путь открыт.

И возникла из вод серая деревенька Антипино, и, толкая друг друга, бросились к ней мужики - и исчезли в тумане, врываясь в родные избы и радостно матерясь.

А я побрел назад, к каськовцам, чтобы и их вернуть под привычные небеса. Тот, кто оставил эти ходы на Земле, плоховато знал человека.

...Я был один в чужом мире, и вновь сел в траву у тропинки. Горько мне было, горько и противно, и призрак Черной Луны внезапно возник над моей головой.

– Что же ты, Сю?
– безнадежно сказал я.
– Неужели это все, чего можно достичь, если вслушаешься в себя? И нужно ли тогда вообще вслушиваться в себя или лучше жить, не слушая ничего? Или не жить вовсе!

Сю вновь не ответил - видимо, решал свои вселенские проблемы.

Я сидел под прозрачным небом, и мне больше не хотелось никуда идти. И вспомнилось вдруг то, что случилось когда-то с одним из тех, кто тоже был мною...

А ведь для всех окружающих он был самым обыкновенным, ничем не примечательным молодым человеком. Правда, сослуживцы обратили внимание на то, что он вдруг стал молчаливым и задумчивым, но вопросов не задавали - своих проблем и забот хватало: каждый новый день приносил новые неожиданности, и все силы уходили на борьбу с ними. Сам же он считал, что его просто околдовали: нашептали что-нибудь со злости или шутки ради в переполненном троллейбусе, или посмотрели недобро, когда не подал милостыню нетрезвому побирающемуся, или совершили какой-то заочный магический ритуал, дабы обречь его на страдания. Потому что чем же еще, как не жестоким колдовством, можно было объяснить случившееся обыкновенным сентябрьским вечером?

После работы он побродил по центральной улице, разглядывая витрины и спешащих куда-то говорливых девчонок, а потом направился к себе, за речку, в кривые переулки дореволюционной застройки. Вечер был тихим, серая подушка неба поглощала все звуки земли, накрапывал едва заметный теплый дождь, и витал над речкой горьковатый запах осени.

Он медленно шел вверх по склону узким проулком между заборами - и вдруг остановился. В вечернем полумраке перед ним парила девушка. Именно парила, не касаясь ногами искрошенного дождевой водой грязного асфальта. Она могла быть цветком, с которого сняли чары, она могла быть звездой, она могла быть душой реки, эманацией сентябрьского вечера, принявшей человеческий облик, невероятнейшей флуктуацией частиц воздуха - но могла быть и просто игрой света и тени, или результатом мгновенного помрачения сознания, или вестницей приближающегося безумия, навеянного полынными ветрами, которым вольготно теперь гулять в этом мире.

Он не стал гадать. Он вновь обрел способность двигаться, и приблизился к ней, и спросил, глядя в прекрасное юное лицо: "Кто ты?" Девушка улыбнулась - так могла бы улыбаться радуга - и ответила: "Отражение. Отражение в твоем зеркале".

И исчезла, растворилась в неярком свете зажегшегося в этот миг уличного фонаря. Тянулся в гору мимо мокрых заборов тихий проулок, и капли дождя шелестели в кустах сирени.

Мгновенное помрачение сознания... Помрачение?..

Да, он был уверен, что его околдовали (кто? за что? как?), и ничего не мог с собой поделать, хотя, казалось бы, чего проще: махнуть рукой и забыть, и смотреть по вечерам телевизор, чтобы потом, почувствовав себя высосанной до конца пустой иссохшейся оболочкой, проваливаться в колышущиеся миры сна.