Чтение онлайн

Игнатьев увидел человека в пенснэ, сидевшего в углу на ветхом диване. После короткой заминки, возникающей обычно в минуту знакомства, Игнатьев, несколько присмотревшись, вдруг кинулся в объятия «незнакомца».

— Борис Константинович!

— Батенька мой, поистине мир тесен, вы ли это? Как возмужали! — откликнулся Лодыгин, обнимая бывшего ученика. — Ну вот, какой конфуз получился. Мне сказали, что приедет некий Григорий Иванович, а на самом деле вот кто вы, Александр. Простите великодушно, забыл как по батьке звать?

— Михайлович, — сказал смущенно Игнатьев.

— Отлично! — воскликнул Лодыгин, искренне радуясь негаданной встрече. — Но только, батенька мой, конспирация ваша сразу провалилась. Как вы будете работать дальше, «Григорий Иванович», то бишь Александр Михайлович. Впрочем, все это неважно, ведь я вас не выдам, — продолжал учитель с деланной серьезностью, — приступим-ка лучше к делу. Вы, говорят, химик или во всяком случае биолог, интересующийся химией.

— Поскольку биология без химии немыслима.

— Революция тоже немыслима без наук, неправда ли? Словом, мы хотим, чтобы вы научились печатать на гектографе. А как это делается, вам расскажет и покажет наш товарищ. Помните, для меня вы можете оставаться Игнатьевым, а для него вы «Григорий Иванович».

— Что от меня конкретно требуется? — спросил Игнатьев.

— Вы должны наладить печатание листовок у себя за городом. Говорят, будто там удобно и безопасно.

— Да, это верно.

У Игнатьева сердце застучало при мысли, что отныне он будет печатать те самые листовки, которые прежде хватал с жадностью у других. Лодыгин вручил Игнатьеву тексты двух листовок партии, призывающих забастовщиков к стойкости, и сказал:

— Их нужно отпечатать по нескольку сот экземпляров. А теперь о другом деле, «Григорий Иванович», — видите, привыкаю к новому имени, — на котором мы сегодня и кончим наш разговор. Вы должны принимать участие также и в распространении листовок среди рабочих и солдат.

Игнатьев выслушал подробности второго поручения и дал согласие. Лодыгин назвал пароль и адрес дома, куда «Григорию Ивановичу» следовало явиться тотчас же.

Там Александра встретил молчаливый человек со смуглым упрямым лицом. Он достал из сундука маленькую плоскую металлическую коробку и стал обучать Игнатьева нехитрым правилам печатания на гектографе. Освоившись в течение нескольких часов с новой профессией, Игнатьев уже без затруднений сделал пробные оттиски. Но не это было главное. Значительно труднее было собственноручно изготовить массу для гектографа. Инструктор рассказал и об этом, предлагая Игнатьеву обойтись без записей.

Партийная работа захватила Игнатьева в разгар опытов по естествознанию. Второй год трудился он над переселением лучших пород рыб из соседних озер в озеро Ахиярви; устанавливал садки, следил за сохранностью икры и мальков, преследуя хищных рыб. Другой интересной работой было облагораживание почвы небольшого болотистого участка. Он рыл канавы, выбирал камни, прокладывал стоки гнилых вод, осушал землю, чтобы удобрить ее и вырастить на ней пшеницу. Он искал новый вид удобрения и нашел его на городских бойнях. Там сжигали отбросы животных. Росли горы пепла. Александр исследовал в лаборатории отца пепел и нашел, что он содержит немало фосфорной кислоты. Это было прекрасное удобрение. Молодому исследователю в сущности не нужны были ни земля, ни пшеница. Трудился он ради победы идеи о переселении Ведь если пшеница созреет на бывшем болоте сурового северного района, то сколько еще Россия сможет отвоевать земель под посевы и сколько можно будет переселить безземельных крестьян в новые края?

Став «Григорием Ивановичем», в память о Московском столяре, который так радушно отнесся к нему во время первой поездки в Белый Колодезь, Игнатьев бросил ботанические опыты, занявшись целиком подпольной работой. Листовки печатал на башенке-балконе, где под предлогом подготовки к занятиям в университете он запирался, не пуская к себе никого. Там он сделал нишу, вынув из стены две дощечки. По окончании печатания прокламаций Александр искусно вставлял до-щечки на место так, что никто не мог заподозрить о спрятанном в стене гектографе.

Готовые листовки забирали с собой «бедные студенты:». Они прятали их под одеждой по нескольку десятков экземпляров, уезжали в Петербург и разбредались по «своим» заводам. Игнатьев тоже возил листовки в город. Через Лодыгина он связался с одним рабочим Путиловского завода. Несколько раз ему самому удалось побывать на заводе. Называя себя студентом машиностроительного факультета, Игнатьев жадно смотрел, как работают большие станки. Из-за чрезмерного любопытства в первое свое посещение он чуть не наскочил на неприятность. Молодой рабочий обрабатывал на токарном станке толстый стальной вал. Его резец легко снимал широкую стружку. Игнатьев был поражен податливостью стали, а с другой стороны, — стойкостью той же стали — резца. Но вот токарь перевел приводной ремень на холостой ход, снял резец и начал затачивать его на бешено вращающемся наждачном круге. Визжал точильный станок, летели снопы искр, вызывая множество вопросов: как часто приходится натачивать инструменты? Насколько быстро можно резать сталь? А железо? А медь? Тем временем к наждачному кругу подходили другие рабочие с затупившимися резцами, сверлами, зубилами. Игнатьев подошел к первому токарю, который уже устанавливал в супорте заостренный резец, и задал один-два вопроса. Токарь ответил и в свою очередь спросил у Игнатьева:

— Интересно вам? Глядеть со стороны-то, конечно, как в цирке, занятно, господин студент. А как повытягивагот жилы с утра до ночи, тогда и глядеть расхочется... А в кузнице были? Нет? То-то, там куда занятней, чертям и тем, поди, тошно станет.

Игнатьев слушал рабочего, а сам, не отрываясь, смотрел на него. Его заинтересовало одно обстоятельство: на висках токаря от рождения или в результате болезни совершенно отсутствовала растительность, в то время как голова была покрыта шапкой густых светлых волос. Токарь поймал на себе пытливый взгляд студента, недовольно нахмурился. Игнатьев простодушно улыбнулся и, чтобы сгладить неприятное впечатление и сделать шаг к сближению, спросил его имя и отчество.

— А зачем это вам, идите лучше своей дорогой, господин студент, — ответил токарь, сверкнув недоброжелательно глазами.

— Я ведь не сделал вам ничего дурного, неправда ли? — спокойно спросил Игнатьев.

— Дурного не сделали, и добра вашего мне не нужно. Идите своей дорогой! — повторил необщительный токарь.

И студенту пришлось уйти ни с чем. Он досадовал на себя и не понимал, почему токарь проявил к нему такую враждебность. Узнав, где размещается кузница, он направился туда. Оглушительным грохотом встретил его жаркий цех. Огромные паровые молоты с невероятной силой били по раскаленным слиткам стали, расплющивая их и сотрясая землю тысячепудовыми ударами. Яркие огненные брызги разлетались во все стороны, очерчивая мгновенными отсветами суровые взмокшие лица бородатых «вулканов». Черные, жилистые, сосредоточенно-сумрачные кузнецы время от времени переворачивали клещами считок, выкрикивая иногда что-то односложное и им только одним понятное.

Бушевали горны и печи, в воздухе вздрагивало марево сизоватой дымки из пыли и какой-то смеси, в горле щипало от кислых угарных газов. Сумрачное зрелище, казавшееся вначале беспорядочным и хаотичным, под конец приобрело в глазах Игнатьева хорошо осмысленную трудовую организованность. В горячем дыхании и страшных ударах железных чудовищ, в голосах и движениях кузнецов была четкая взаимная связь, безукоризненный ритм, перерастающий в музыку грозной силы.

Игнатьев любил силу во всем: в природе, в машинах, в людях. С помощью Лодыгина, Виктора, марксистского кружка студентов, наконец, личных наблюдений он научился видеть в рабочих большую, решающую судьбы истории, общественную силу. И ему было радостно сознавать, что и он, печатая листовки, помогает внести политическую сознательность в процесс организации и сплочения рабочих. А кузнецы, не подозревая об этом, неприязненно косились на него, одетого в новый студенческий мундир.

В начале своей новой жизни подпольщика Игнатьев испытывал среди рабочих чувство неловкости. Они были другие люди, отличные от него, простые и бедные. Они шли к революции, как ему казалось, всей своей душой и сердцем, а он шел к ней, побуждаемый отвлеченными соображениями разума; они постигали истину о необходимости свержения существующего строя своим хребтом и голодным желудком, а он, Игнатьев, постигал ее с помощью книг и умозрительных заключений. И думалось ему, что эта разница между ним и рабочими никогда не сгладится.