Чтение онлайн

— Степан Разин был справедливым человеком, храбрым революционером. Он поднял восстание против угнетателей...

— Что?! Как ты его назвал? Степаном? Он Стенька, разбойник, он учинил бунт! — с неожиданной яростью обрушивается на любимца Чевакинский.

— Нет, не бунт, а революцию поднял он, поэтому я буду называть его Степаном, — невозмутимо отвечает Коля, оглядываясь на Шуру. Тот одобрительно кивает головой и хохочет.

— ... И Степан хотел идти на Москву...

— Ты дерзкий юноша. Говори Стенька!

— ... Степан думал установить в России справедливую власть.

— Стенька! Стенька, тебе говорят!—надрывается учитель.

Ответный визг и гул заглушает голос Чевакинского.

— Степан! Степан!—дразнит его весь класс. Шура становится на сидение парты и, размахивая рукой, кричит во всю глотку:

— Степан!! Степан!!!

Чевакинский пытается утихомирить разбушевавшийся класс, но, возбудив еще больший гвалт, бессильно опускается на стул. Победителю рукоплещут. Из-за шума они не замечают, как входит классный наставник Ляпин. Он хмур и грозен. Шура спрыгивает с парты. Но поздно, Ляпин заметил его. Наступает мертвая тишина.

Ученики ненавидели Ляпина. Иногда в его присутствии какой-нибудь гимназист нарочито громко спрашивает у другого:

— Почему Евгений Михайлович носит такие высокие воротнички?

Ляпин и виду не подавал, что слышит. Но он запоминал говорившего и долго мстил ему, несправедливо снижая отметки.

... Ляпин постоял с минуту перед притихшим классом и, не сказав ни слова, вышел. В просторном фойе он выждал конца урока, чтобы поговорить с Игнатьевым и Наумовым. Наумов ускользнул (он спешил на поезд, идущий в Петергоф), и классному наставнику удалось поймать одного Шуру.

— Александр Игнатьев, что у вас случилось с Чевакинским? — спросил Ляпин, хватая юношу за рукав.

— Вы знаете, что случилось, — ответил Шура, выдернув рукав. — Учитель неправильно назвал имя Разина, а мы его поправили.

— Ты и Рихарда Карловича поправлял! Не считаешь ли ты себя умней всех?

«И греческий подслушал Кривошейка», — подумал Шура, с ненавистью глядя в мутные глаза Ляпина.

— Чтобы поправить русскую речь Рихарда Карловича, вовсе не надо быть умным, — ответил юноша.

К спорящим подходили ученики.

— Какая гадкая нескромность!..

— Нисколько! Я говорю только правду. Рихард Карлович слаб в грамматике, — упрямо отчеканил Шура.

— А ты в чем силен? Ты силен мутить воду в классе, болтать чушь, недозволенный вздор!..

— Против вздора дозволенного!— ловко отпарировал юноша.

— Боже, что я слышу! — схватился за голову Ляпин. — Молчать!

Шестиклассники обступили их теснее, перехихикиваясь. Все замолкли, кроме Шуры. Закусив «удила», он продолжал спорить. »

— Разин стоял за бедных крестьян, которых до нитки обирали бояре и домовитые казаки.

— Это неслыханно, чудовищно! — затрясся Ляпин, подняв руку. Но ударить он не посмел. Слишком плотно стояли гимназисты. В 11-й гимназии учитель ударил гимназиста и между ним и учениками пошла свара. Вражда кончилась самоубийством гимназиста и забастовкой старших классов, которых поддержали несколько гимназий города. Ляпин вспомнил все это и, опустив руку, злобно сказал:

— Бедность твоих мужиков — пагубное следствие их беспробудной лени. — Закатив глаза, классный наставник уверял стоявших, что именно нерадивость и лень мужиков порождает нищету и голод, а нищета и голод порождают преступность. Поэтому бунты бывают там, где много бедных и таких разбойников, как сподвижники Стеньки.

Стоя в боевой позе, с взъерошенным, смятым ежиком, Шура разбивал «доводы» Ляпина примерами из жизни крестьян, разоряемых помещиками, ссылаясь на свои личные впечатления из поездки в Белый Колодезь. Перестав улыбаться, гимназисты слушали Шуру с большим вниманием. И вдруг Ляпин сообразил с ужасом, что разговор превратился в самый настоящий, непозволенный властями митинг. Он замахал руками и закричал истерически:

— Довольно, довольно! Замолчи! Я вижу, ты отравлен ядом народничества и идешь, как слепой щенок, по стопам цареубийц. Но помни — ты дурно кончишь свою жизнь — в петле! На виселице! На виселице!.. — поднял он грозно палец и запнулся.

Учитель Борис Константинович Лодыгин, подойдя незаметно, несколько минут сверлил Ляпина сквозь сверкающие очки острым, ненавидящим взглядом, Ляпин тоже ненавидел Лодыгина, но вместе с тем почему-то испытывал перед ним страх.

— Что вы столпились, прочь по домам, прочь, прочь! — прикрикнул Ляпин на гимназистов и первым направился к выходу. Лодыгин кинулся вслед и остановил его. Он выждал, пока гимназисты разойдутся, и тихо,-гневно выговорил сквозь зубы:

— Странная, непостижимая у вас система воспитания, Евгений Михайлович, — запугивать подростков петлей, виселицей.

— С этими маленькими каторжниками нельзя говорить иначе.

— Однако многие ваши коллеги обращаются с ними как раз иначе, пользуясь более гуманными мерами воздействия.

— И я пользуюсь, но... с нормальными юношами. А этот, как его... Игнатьев — висельник, и Наумов, и Белоцерковец — все они будущие висельники, — ответил Ляпин, полагая, что нападение — лучший способ обороны.

Лодыгин приблизил лицо к лицу своего врага, сжав кулаки. Нервно шевеля желваками, он с негодованием сказал:

— Так рассуждал тот негодяй из 11-й гимназии, который довел своего ученика до самоубийства. У того изверга с вами — один метод: сначала моральный террор, потом — террор физический, сначала виселица на словах, потом виселица на перекладине чердака школы.

Ляпин растерянно замигал блудливыми глазами. Вдруг, опомнившись, с возмущением спросил.

— Что вам нужно, что вам, собственно, угодно от меня, сударь?!

Лодыгин продолжал наседать, обдавая его горячим дыханием.

— Мне, как и любому порядочному педагогу, угодно, чтобы классный наставник не подслушивал у дверей, показывая детям гаденький пример. Мне нужно, чтобы вы из корыстных побуждений не снижали бы отметок лучшим ученикам; мне нужно, наконец, чтобы вы не измывались над юношами. Случай самоубийства гимназиста не первый в Петербурге, а третий за последнее время. Трагедии эти произвели сильное впечатление в городе. Вам несдобровать, если четвертое самоубийство случится в нашей школе. Взамен метода преследований вам следует избрать метод убеждения.

Лицо Ляпина выражало одновременно испуг и смятение. Косо, по-собачьи держа голову, он соображал, как бы отвязаться от разъярившегося учителя, однако так, чтобы сохранить «честь мундира», не очень явно капитулировать перед ним.

— Я поступлю по-вашему, сударь, если вы докажете, что ваш хваленый метод убеждения применим к Игнатьеву, — сказал он уже спокойнее.

— Я докажу это, и очень скоро, — уверенно ответил Лодыгин.

— Тогда давайте, Борис Константинович, продемонстрируйте, так сказать, ваш педагогический эксперимент, — фальшиво засмеялся Ляпин.