Чтение онлайн

— Царь?

— Он самый. Легок на помине, — ответил Володя.

— И он прогуливается без охраны?

— Иногда. Впрочем у дверей телеграфа всегда стоят его конвойцы. А в парк можно проникнуть только через забор, что мы с вами и делали иногда. Помните фазанов?

Царь скрылся в парке. Игнатьев и Белоцерковец снова принялись за чтение стихов. И чем больше они читали, тем больше недоумевали. Володя говорил уже не своим голосом. Стихи его были полны тоски, уныния. Он явно, подчиняясь духу времени, перепевал модных модернистов.

Вечером Игнатьев и Белоцерковец уехали в город.

— Что ты думаешь о Володе, Толя? — спросил в поезде Игнатьев.

— Я не совсем разобрался в нем. Он какой-то странный, неуравновешенный, противоречивый.

— Верно, — отозвался Игнатьев. — Я много думал о нем и прежде. А теперь, кажется, разобрался. Ты заметил, сколько у него чувства в стихотворениях? На десять иных поэтов хватит. Правда техника слаба. И кипучие страсти, и слезы, и ярость и бессилие — всего хватает сверх меры. Эта учительница Наташа, что вышла замуж за попа, совсем выбила его из колеи. Не понимаю я женщин: взять и отвернуться от такого красавца и выйти замуж за пьяницу-попа. Уму непостижимо! За-агадочные же бывают женщины! А Володя — человек абсолютных крайностей. Ну как, скажи на милость, поставишь рядом его сегодняшнюю фантастическую отвагу в бушующем море и его сентиментальную лирику? Говоря словами. Пушкина, в Володе уживаются могучий конь и трепетная лань. И эта раздвоенность в наш век резких политических размежеваний, боюсь, не приведет к добру.

Игнатьев не случайно заговорил о политической активизации общественных сил страны. Двадцатый век, в отличие от только что минувшего XIX века, ознаменовался мощным и организованным забастовочным движением пролетариата, боевыми выступлениями против самодержавия.

Путиловские рабочие, в частности «Василий Иванович», с которыми Игнатьев встречался конспиративно, каждый день приносили новые вести о произволе администрации, о жизни рабочих, ставшей для них нестерпимой, о столкновениях с мастерами, с дирекцией. Однажды «Василий Иванович» сообщил, что поп Гапон вербует рабочих в свою организацию, устраивает для них лекции с волшебными фонарями, проводит читку книг, организует вечеринки; все это делается, конечно, с дозволения властей. И есть еще немало людей, которые идут на эту приманку и к тому же тянут за собой других.

— Что же мы конкретно должны делать? — спросил Игнатьев, выслушав рассказ «Василия Ивановича».

— А вот что, — ответил тот, доставая из кармана небольшую, сложенную вчетверо бумажку.—Это прокламация Петербургского комитета партии. Ее печатают кое-где, но и нам велено размножить, да побольше.

...В комнате, где когда-то проходили занятия «электрического кружка», кипит работа. На столе, на котором раньше находилось динамо, теперь лежит гектограф. Вокруг стопочками разложены пробные оттиски, тут же положен ролик для накатки бумаги, стоит склянка с гектографической краской.

— Теперь как будто хорошо, Толя, — сказал Игнатьев. Белоцерковец взял из его запачканных рук бумагу и прочел неудавшееся в пробных оттисках место: «...Свобода покупается кровью, свобода завоевывается с оружием в руках, в жестоких боях. Не просить царя, и даже не требовать от него, не унижаться перед нашим заклятым врагом, а сбросить его с престола и выгнать вместе с ним всю самодержавную шайку — только таким путем можно завоевать свободу». — Пожалуй, можно печатать, — соглашается он.

Всю длинную январскую ночь друзья перепечатывали прокламацию Петербургского комитета большевиков. Утром пришел «Василий Иванович», снял шубу и гимнастерку, обложился листовками и отправился распространять их. Белоцерковец отнес гектограф на чердак, сжег в печке пробные оттиски, а Игнатьев, умывшись и приведя себя в порядок, ушел домой.

Рано утром девятого января Наумовы зашли к Игнатьеву, внеся в дом крепкий морозный воздух.

— Мы беседовали с гвардейцами, — радостно сообщил Володя, — и они обещали, если их вынудят, — стрелять выше голов людей.

— В первый раз, а во второй раз — ниже? Эх, Володя, и ты царским гвардейцам поверил? — заметил Игнатьев скептически.

— Пойдем с нами в Александровский сад и ты увидишь, что гвардейцы не станут стрелять в народ.

— Я должен быть в другом месте, — сказал Игнатьев.

В числе многих других большевиков Александру было поручено сопровождать шествие рабочих и уговорить их не ходить с петицией к царю.

У Певческого моста дорогу к Зимнему дворцу загородил конный отряд кавалергардов. С обнаженными палашами в руках охраняли они проезд на Дворцовую площадь. Народ шумел, требуя пропустить его к царю.

— Не пустят вас к нему, наивные вы люди, — обратился Игнатьев к близ стоящим. — У Нарвских ворот на такую просьбу рабочим уже ответили пулями в грудь.

— А ты видел? — спросил кто-то.

— Да, я живу в Нарвском районе, я видел, товарищи, как шли там раненые, истекающие кровью люди. Не просите, а деритесь за свои права!—убеждал он идущих. Звуки рожка, беспорядочные выстрелы, затем залпы послышались со стороны Дворцовой площади.

— Вот они, слышите, и здесь царь встречает вас пулями!.. — слова Игнатьева потонули в гуле голосов.

Высокие кавалергардские кони двинулись на людей. Толпа дрогнула, под ногами тысяч людей заскрипел утоптанный снег. Офицер наехал на Игнатьева, едва не сбив его с ног. Игнатьев ухватился за узду лошади:

— Вы человек или зверь? Зачем топчете людей, зачем солдаты расстреливают народ?!—закричал он, потеряв самообладание.

В ответ усатый офицер размахнулся саблей и ударил его плашмя по плечу. Конь отпрянул вбок, но Игнатьев не выпустил узды из рук. Офицер на секунду застыл, расширив глаза, а потом с искаженным бешенством лицом размахнулся сильней прежнего. Превозмогая боль, Игнатьев с ненавистью взглянул на него снизу вверх. Над головой рассвирепевшего офицера, на фоне сгущающейся синевы неба он увидел, как полоска стали мгновенно сузилась, повернувшись острием вниз, и свистнула, разрезая воздух. Игнатьев увернулся от смертельного удара, услышав, как скользнула сабля по его плечу.

Волна людей отхлынула от моста, вынося с собой и Игнатьева. Теперь уже невозможно было остановиться. Его нес бурный человеческий поток. Рядом громко кричал мужчина. Рука его была рассечена кавалергардским палашом. У выхода на Невский проспект схлестнулись новые потоки преследуемых безоружных людей. Все перемешалось. Началась схватка с полицией. Налетели озверевшие драгуны, рубя людей направо и налево. На тротуар замертво повалился человек, раненный в грудь. Вдруг Игнатьев почувствовал режущую боль. Что-то липкое и теплое мешало ему двигать плечом. Он схватился правой рукой за болевшее место и только тогда понял, что ранен. Боль с каждой секундой становилась острее. Он пробился к стене дома, продолжая прижимать рукой плечо и морщась.

— Вы ранены, товарищ? — спросила молодая женщина и увлекла его в глубину двора.

Там, на первом этаже, кто-то из жильцов, очевидно, врач, организовал пункт скорой помощи, перевязывал раны пострадавшим. Игнатьеву тоже сделали перевязку, Рана оказалась неглубокой. Разрезав толстый слой одежды, сабля офицера концом задела кожу, порезав слегка мышцу плеча.

Заседание маленькой группы подпольщиков было коротким, немногословным. Руководил им член Петербургского комитета РСДРП. Происходила новая расстановка сил и распределение работ. Рана Игнатьева зажила быстро, силы его восстановились, и он больше, чем прежде, был полон желания действовать. Этот прилив новых сил ощущали после девятого января тысячи и тысячи людей. Возмущением и гневом кипели их сердца, и нужно было умело направить поднимающуюся силу на верный путь, на главную цель — на вооруженное восстание против палаческого режима. Игнатьеву поручили печатание листовок и организацию доставки в Петербург через финляндскую границу заграничных ленинских изданий. Выполнять первое поручение ему попрежнему помогал Белоцерковец. Игнатьев уверял друга, что помимо этих дел, у него много другой работы и что он едва справляется с нею. Но каково же было удивление Белоцерковца, когда он узнал, что Александр, поглощенный большой партийной работой, продолжал с неменьшей страстью заниматься и ботаникой.