Чтение онлайн

Бруныч с такой постановкой вопроса не согласился:

– Дипломный проект не волк, и в лес, как ты его туда не заманивай, не убежит, – перефразировал он известную пословицу и укатил в бассейн.

Не раз уже у меня возникало предположение, что диплом его пишется как-то сам собой. Показывал же он мне на днях аккуратно напечатанные листы, и это при том, что печатной машинки в общаге нет даже у коменданта.

К походу моему в читальный зал присоединился Дулепов. Сидим. Обложились литературой. Выписываем. Корпим.

Шкет за соседним столом листает томик поэта Рождественского.

– Изменяешь родоначальникам русской поэзии, – говорю ему.

– И с кем? С поэтом-песенником! – поддерживает меня Дулепов.

– Рдасширдяю крдугозорд, – картавит, потрясая указательным пальцем Шкет. – А песенник это даже не плдохо. Блдиже к нардоду.

Библиотекарша шипит: «Тише, товарищи! Тише! Вы мешаете всем остальным работать!»

– К тому же Роберт свой парень, – не обращая на неё внимания, продолжает Шкет. – В нашем универе учился.

– Всего лишь какой-то год, – хмыкает Лёхик.

Я вспомнил лопоухое фото поэта в фойе перед актовым залом и краткую под ним запись – …принят в таком-то году… отчислен, в связи с поступлением в Литературный институт, в таком-то. И, собственно, всё.

– Не скажи, Лёха, не скажи! Не каждому, знаешь ли, памятные доски при жизни прибивают вот такущими дюбелями. – Шкет неприличный жестом показывает размер дюбеля. – Да ещё и с Куусиненом на одной стене. Да и, собственно, давно уже пора разобраться, кто такой этот Куусинен? – Скосив глаза на библиотекаршу, Шкет начинает хихикать. – Каламбур, мужики! Раз уж назвали универ его именем, то все мы получаемся «куусинята».

Я поддержал:

– Куусинята – это которые не пьющие. А пьющие – куусинюги.

Давимся хохотом.

– Тс-с-с! – негодует библиотекарша. – Как вам не стыдно?! В коридор идите смеяться.

– Хорошая мысль! – Шкет поднимается и возвращает ей книгу. – Спишите с меня, пожалуйста.

Перемещаемся в фойе к большой деревянной статуе рунопевца.

– Вот вам кандидатура более достойная, чем Куусинен. – Шкет уважительно похлопывает по деревянному кантеле. – Но так как этот северный скальд – лицо безымянное, то универ его именем назвать невозможно. Но именем Лёнрота можно было бы! А что?! Серьёзный учёный. Подвижник! Собиратель «Калевалы». Что ни говори, а университет имени Куусинена – это всё-таки пошло!

– Хорош болтать! – морщится Лёхик. – Отчислят, и пикнуть не успеешь.

– И кто же меня, интересно, отчислит, когда я уже в плане выпуска? – искренне удивляется Шкет. – Ленин нам что завещал? Учёт, планирование и строгий контроль! Время стукачей закончилось! Мы свободные люди и живём в свободной стране. Просто не все ещё это поняли. Говорим, что хотим. Не боимся! Родители наши боялись, а мы уже нет!

– Хочешь сказать, КГБ не работает? – спрашиваю.

– Работает, конечно, – Шкет на мгновенье задумывается и чешет затылок. – Вот только не надо мешать им работать. На площади со всякими идиотскими плакатами выходить не надо.

Лёхик замахал на него руками, и мы возвратились в читальный зал.

– Предлагаю прогуляться на Зайцева, – предложил Дулепов.

– Зачем?– спросил я.

– После нашего разговора о Рождественском я заинтересовался, где он проживал. Оказалось, в пятой общаге.

«Пятёрка» – старейшее общежитие универа, с печным отоплением. Теперь там обитают проштрафившиеся студенты и слушатели «подгот» – подготовительных курсов.

– Вот что ещё я выяснил, – информировал по дороге приятель. – Роберт в нашем университете учился с пятидесятого по пятьдесят первый. Получается, более тридцати лет назад. Говорят, что там ещё работает вахтёрша, которая должна его помнить.

В достоверности информации я усомнился:

– Три с лишним десятка лет просидеть на одном табурете! Интересно, насколько она нормальная?

Обшитое вагонкой общежитие, выкрашенное в свежий салатный цвет, смотрелось вполне прилично. Вокруг в беспорядке берёзы и сосны. Через дорогу Онежское озеро. Отчего бы и не рифмовать тут про «притяжение костра на пустом берегу»?

– Кудыть? – приподнялась на вахте завёрнутая в платок бабуля.

На сизом её носу зияла внушительная, с подстриженной растительностью бородавка. Другая, размером поменьше, расположилась на выдающемся вперёд подбородке.

– Бабушка, – решил говорить, как есть, – мы просто хотели взглянуть… в смысле, посмотреть ту самую комнату, в которой когда-то проживал известный советский поэт Роберт Рождественский.

– Хотели они! А у нас, между прочим, тут пропускной режим! Вы, собственно, кто и откуда?

– Мы, собственно, корреспонденты из молодёжной газеты, – неожиданно вклинился в разговор Дулепов. – Пишем цикл статей об известных людях, имеющих отношение к нашему городу. В этот раз о Рождественском. Если вы знали его лично, то и о вас непременно напишем. Воспоминания от первого, как говорится, лица. Так что подфартило вам, бабушка.

Я посмотрел на него с восхищением – Лёхик, всегда такой честный, поймал вдруг пьянящий кураж вранья.

– Подфрантило так подфрантило, – усмехнулась старушка. – А документы у вас имеются?

– А как же, вот корреспондентское удостоверение, – я вынул из внутреннего кармана корочки участника зональных соревнований по морскому многоборью и сунул их вахтёрше под самый нос.

Пока она вооружалась очками, удостоверение вернулось в карман.

Дулепов достал блокнот и что-то в него записал. При виде блокнота старушка преобразилась:

– Помню ли я Роберта? – имя прозвучало с ударением на «е». – Да как же его не помнить? Угрюмый. Ни с кем не водился. Ходил тут и всё бубнил: бу-бу-бу да бу-бу-бу. Шапку свою нахлобучит по самые брови и ходит.

– Попали мы, похоже, на нужную нам старушенцию, – толкнул я Дулепова.

– Ась? – вахтёрша прервала рассказ и посмотрела недоумённо. – Не даёте договорить, молодые люди.

– Почему же не даём? Даём! Только, может, вы путаете его с кем-то? – спросил я.

– Не-е! Такого не спутаешь! – усмехнулась вахтёрша. – Он ведь особенный был. Чем особенный? Да тем, что почти не пил. А я ведь тогда молодая ещё была. Не то чтобы писаная красавица, но симпатишная. Кадрились ко мне студентики.

Она приосанилась.

– Зазывали. А как же без этого? А он всё один да один. Но тоже ухаживал. Правда, робко. Подходит, бывало, и просит: «Подогрейте-ка мне, Панечка, чаю». И копеечку на вахту кладёт. А Панечка – это я. Эх, думаю, малахольный, на что мне твоя копеечка? А чайник мы вот тут – в уголку кипятили. Тут печка стояла. А сломали её, когда пожар приключился. Давно сломали.

– Выходит, не нравились вы Роберту? – ударение я тоже поставил на «е».

– Хе! – бабушка смущённо заулыбалась, обнажив потускневшие металлические коронки. – Скажете тоже! Дала бы, так может, и понравилась бы. Помнил бы Паню! А теперь-то он вона куда взлетел! Ага! Передачи ведёт. А бубнит всё так же. Нет, запомнила я его хорошо. Такого не спутаешь.