Чтение онлайн

Одежду отжали и развесили в трюме. В печку подкинули дров. Поставили чайник.

– Что у вас тут происходит? Откуда вибрация? – из тренерской высунулось озабоченное лицо Экало.

Оказалось, что это Мишка Бомберг – втискивается в узкие брюки, руки не слушаются, и он колотит ногами об пол не хуже отбойного молотка.

– Стресс, – хохотнул Мохов.

– Рекомендую кипяточку! – Бруныч протянул вибрирующему всем телом Мишке чашку с дымящимся чаем. – Дедушка Ленин все стрессы у своих партийных соратников снимал кипяточком. Бывало, Дзержинский ворвётся в Смольный и с порога кричит ему: «Владимир Ильич, революция в опасности!» А тот ему: «Феликс Эдмундович, кипяточку! Немедленно кипяточку!» Так вот и отстояли революцию!

Хохот. Все живы, и ладно! Никто ведь тогда и не заболел.

Бруныч позвал меня в 209-ю и предложил обмыть оверкиль.

Стол «сообразили» быстро. За водкой и хлебом сгоняли в магазин на Виданской, сало и луковицу стрельнули в общаге.

Первую дозу выпили молча. Вторую сопроводили тостом: «За первый заплыв на открытой воде!» После третьей заговорили взахлёб и одновременно. Припомнили, как уходил из-под ног ял, как сразу ожгла вода, как дружно стучали зубами, как «кюмовцам» вытащить нас не хватало сил.

Заглянул Дулепов.

– Заходи! – пригласил его Бруныч. – Давай! За удачный заплыв! – Плеснул в свободный стакан спиртное. – Мне показалось, что стоя на берегу, ты больше нас испугался.

– Почему это больше? – не понял Лёхик.

– Да потому что впал в ступор. Я, если честно, думал, что ты за помощью побежишь.

– Куда бежать-то? Ты Ницше вообще читал?

– А что, это теперь обязательно?

– Нет, конечно! Но у него есть фраза, которой объясняется многое в нашей жизни: «Всё, что не убивает, делает нас сильнее».

– Ах, вот как! – в голосе Бруныча проснулась ирония. – Ты хочешь сказать, что сегодня мы стали сильнее?

– Намного сильнее! И это я вам сейчас попробую объяснить. Человеческий организм живёт в ледяной воде не больше двадцати минут. Так?! Потом останавливается сердце. За эти двадцать минут я успел бы добежать до речного вокзала и в лучшем случае сообщить о том, что случилось. Пока они, согласно инструкции, создавали бы штаб по спасению, пока получали бы добро на выход соответствующего судна, вы все до одного уже утонули бы. Естественно, я всё это просчитал и понял, что дёргаться не имеет смысла.

Бруныч посмотрел на Дулепова с какой-то тревожной весёлостью. «Засвети» он сейчас ему в ухо, я бы нисколько не удивился.

– Шучу! – прервал затянувшееся молчание Лёхик. – Я просто заметил, что одна из лодок направилась в вашу сторону. Короче, читайте Ницше. А мне сегодня ещё всю ночь чертить. Завтра зачёт по теоретической механике.

Он отодвинул стакан с нетронутой водкой и вышел.

– К чертям такую философию! – очнулся от оцепенения Бруныч. – А фразу эту – «Всё, что не убивает…» – можно перевернуть, как хочешь. – Помолчав, добавил: – Не мог он так быстро заметить, что «кюмовцы» шли именно к нам.

– Почему? – спросил я автоматически, не сразу врубившись в ход его мысли.

– В той точке, где он стоял, они для него за баржой были. Но, может, и ошибаюсь я. А ты… ты побежал бы?

– Зачем? – я рассмеялся. – Поплыл бы к утопающим и вместе бы мы стали гораздо сильнее.

Олеську пора рассмотреть как следует.

Обычно ведь что получается? Как только начинаешь её раздевать, так тут же она прилипает, тянется целоваться и требует немедленно выключить свет. И непременно припомнит ещё, что я у неё первый мужчина. А я, если честно, уже не знаю, как на эту реплику реагировать. Сиять благодарной улыбкой? Изображать восторг?

Тук… тук-тук-тук…

– Можно? – застывает в дверях.

– Смелее, Олеська! Я один и, кроме тебя, никого не жду.

Вообще-то соседей по комнате у меня двое – Анатолий Галченко и Андрей Валентик. Но Толик женат ещё с третьего курса и после занятий всегда уезжает к семейству в Кондопогу. Андрей же встречается с нашей сокурсницей Липповой и чаще обитает теперь у неё, чем здесь.

Ставлю замок на предохранитель:

– Рыбник, поди, уже слопали?

– Ага! Станет он тебя дожидаться, как же!

– Ну и ладно! Подумаешь!.. А у меня к тебе, кстати, серьёзная просьба. Дело в том, что я решил стать художником, и ты мне сегодня нужна для того, чтобы проверить, смогу ли я им стать в принципе.

– Как это проверить? – Олеська настороженно присаживается на краешек стула. – Я что-то совсем не припоминаю, чтобы ты когда-нибудь рисовал.

– Вот именно! Никогда! Но способности у человека могут проявиться в любой момент. Короче, раздевайся и прими какую-нибудь интересную позу. Ты в курсе вообще, что когда мужчина созерцает раздевающуюся женщину, у него поднимается настроение? Поэтому все художники, работающие с красивыми натурщицами, такие неунывающие весельчаки. А пейзажисты и маринисты по этой же причине все мрачные. Вот Айвазовский, к примеру, мрачнейший тип был! Про Шишкина даже и говорить не будем.

Олеська посматривает с недоверием, но блузку послушно расстёгивает:

– А чем же ты собираешься рисовать? У тебя ведь даже карандаша нет.

– Никогда не говори художнику, что он рисует. Говори – пишет. Художники очень обидчивы. Стоит сказать художнику, что он рисует, так сразу же он начинает смотреть на тебя, как на полного идиота.

Моими стараниями юбка благополучно сползает вниз. Остались незначительные элементы одежды, и я наконец смогу… Но тут… не знаю, какую уж я допустил оплошность, но всё почему-то пошло не так – Олеська ни с того ни с сего вцепилась в юбку до белых пальцев, надела её и потянулась за блузкой.

– Ты обманщик! – заговорила отчаянным шёпотом. – Пожалуйста, больше никогда не поступай со мной так! Ты мой первый мужчина, и я верю тебе во всём. – Из растерянных глаз покатились слёзы. – А ты… ты постоянно меня разыгрываешь. А розыгрыш – это всегда… понимаешь, всегда обман! Ты просто со мной играешь. Да! Да! Так хищник играет со своей жертвой.

Сравнение с хищником, не знаю уж по каким причинам, показалось мне лестным. Я обнял её и гладил до тех пор, пока она не перестала всхлипывать.

За годы учёбы в общагу врастаешь корнями.

Ведь это только на первый взгляд студенческое общежитие напоминает собой муравейник. На самом же деле общага – вместилище судеб.

Студент, не познавший общаговской вольницы, студентом, считай, и не был. Возможно, поэтому городские сокурсники всегда вызывали у нас сочувствие. Школьную парту они благополучно сменили на универовскую скамью, но так и остались под бдительным оком родителей.

В высшей математике свобода определяется шестью степенями. В литературе у этого слова определений гораздо больше. Для проживающего в студенческом общежитии понятие свободы всегда одно – выходишь из комнаты вечером и даже не знаешь, куда занесёт тебя в этот раз.