Чтение онлайн

– Батя такой! По справедливости хочет – сам покорми их, сам – натаскай. А когда мне этим заниматься. Два гончака у него. Эти подранка, если уж на след напали, ни за что не упустят. Русская гончая цепкая. Для Карелии лайка и русский гончак – самые ходовые собаки. Ну… будем считать, что ушёл наш косой. К вечеру ослабеет, понятное дело. Тогда уж лисице, а может, и волку – готовый от нас подарок.

– А что, и волки тут есть?

Отдышавшись, мы взяли направление к озеру. Скользить под горку неспешным шагом куда как приятней.

– Здесь и медведи не редкость, – рассказывает Дулепов. – Правда, считается, что в этих местах они ягодники. Малинники и черничники на каждом шагу. А волков тут вообще не меряно! Особенно ближе к Падве. Школьник один в позапрошлом году удумал домой напрямки через лес пойти. Наутро только ранец нашли. Волк – зверь коллективный, умный. Если серьёзная стая безоружного человека окружит, шансов уйти практически нет. Но иногда и одиночки встречаются. Отец года три назад матёрого бирюка взял. В Сельге на почте ради интереса на весы его кинули. Восемьдесят килограмм потянул. Представляешь! У меня-то семьдесят два всего. Такой, если с ног свалит, считай, капец. Подняться уже не даст.

За разговором вышли к Онеге.

– Смотри! Как на старинной японской гравюре, – кивнул я на сосны под снегом, застывшие над свинцовой озёрной гладью.

– Красивое место, – поёжился от берегового колкого ветерка Дулепов. – Шуга уже, видишь, повсюду. Неделя-другая, и озеро встанет. Вода сейчас градусов пять, не больше. А глубина тут сразу хорошая. Хоть и песочек местами, но берег, особенно туда к островам, скалистый. Андрюха, мой братик, тут как-то по первому льду купальный сезон открывал. На этом вот самом месте, где мы стоим.

– И как же такое могло случиться?

– Да так и случилось. Увязались за отцом на охоту. Полдня проходили, ничего не взяли и вышли сюда на привал. Андрюха наш ни с того ни с сего на лёд выскочил. Ну, тот под ним сразу и разошёлся. Отец кинулся спасать, но тоже ушёл. Хорошо, что по пояс только. Сообразив, что к Андрею от берега не подобраться, он ветку от какого-то сушняка отломил и говорит мне: «Держи! Ты лёгкий! Только ползком и с другого краю теперь заходи. Тут полынья, похоже». Ну, я и пополз. А брат к тому времени уже и кричать перестал, от крошева ледяного потихоньку отплёвывается и пузыри пускает. Сую я ему эту ветку, а он ухватиться нормально уже не может. Но кое-как зацепил я его. За капюшон зацепил. Подтянул. Вытащили, короче. Чудом каким-то! Помню, как лёд подо мной всё оседал и похрустывал, но выдержал, слава богу. Потом уж костёр развели до неба. Одежду отжали и сразу же просушили. И ведь никто не заболел тогда. Организм, говорят, во время стресса мобилизуется. Наверно, поэтому… Ну что?.. – Дулепов из-под руки посмотрел на солнце. – Времени у нас не так уж и много. Костёр за тобой, Венгеров. Под снегом по берегу дров навалом. Выбирай, что посуше. А я куропатку пока освежую.

Он вынул из рюкзака птицу и взвесил её на ладони:

– Хорошо в этот год нагуляла. Жирнюга!

Откуда, из каких глубин, возникает дружба? Да кто ж его знает! Но отчего бы ей, скажем, не появиться у этого уютного костерка. Ведь дичь в клокочущем котелке и взятая для настроения ёмкость «Столичной» нисколько тому не помеха. Наоборот!

Дулепов плеснул в прокопчённую кружку:

– За дружбу!

– Поддерживаю! Хор-роший тост!

Причастившись по очереди, закусили переломленным надвое бутербродом. В жизни не ел я ничего вкуснее, чем этот кусочек хлеба с прихваченным влагою кисловатым сыром.

Сняв с таганка котелок, Дулепов поставил его на снег:

– Во-от!.. Пусть поостынет немного. Картошка и мясо должны ещё соль вобрать. Дичь-то, наверно, ни разу ещё не пробовал?

– Честно сказать, ни разу.

Минут через пять деревянными ложками мы принялись черпать обжигающее душистое варево. Водка «ударила по шарам», и захотелось общения.

– Вот спроси меня, почему я пишу? – оживился Дулепов.– Если по-честному, то ответа на этот вопрос у меня нет. Но это сильней меня! Как будто кто-то свыше меня толкает – садись и пиши! Как думаешь, мистический это посыл?

– Конечно, мистический! – заговорил я невнятно от перекатываемого во рту обжигающего куска картофелины. – И каждая агрономша из параллельной группы про эту злосчастную мистику знает не понаслышке.

– Ты это… Венгеров, ты невозможен! Ты каждого, кроме себя самого, готов обсмеять. А я-то уж сердце своё хотел тебе распахнуть!

– Да ладно! Не волнуйся ты так! – я дружески хлопнул его по колену. – Поэту на то и сердце даётся, чтоб вовремя перед хорошим человеком его распахивать!

– Хм… Хорошо сказал! – рассмеялся приятель, но тут же и посерьёзнел. – Не даёшь ты мне нормально договорить. Так вот! Дело ведь не только в стихах. Дело в движении души! А на чём у нас, у мужиков, движение души замыкается? На женщинах оно замыкается. На бабах! Всё! Ну, буквально всё! Начиная от великих открытий и кончая банальной дракой на дискотеке. Миры в головах возникают и рушатся из-за них… из-за баб то есть!

Мысли его, с поправкой на алкоголь, я почти не понял, но на всякий случай скептически покачал головой:

– Да ну… неужели уж всё так плохо.

– Да! Из-за них! Но вижу, что ты опять не так всё воспринимаешь!

– Подскажи и направь!

– Ну вот! Опять ты ёрничаешь! Ну и ладно! И на здоровье! А тебе скажу, как есть! Творческая личность – это всегда, между прочим, внутренний космос! Огромный мир! А я ведь, как ты утверждаешь, поэт и, стало быть, личность творческая.

Мне надоело сдерживаться, и я рассмеялся:

– И что эта личность… верней, этот внутренний космос на ближайшей дискотеке собирается рухнуть?

– Обидеть поэта легко. – Дулепов заворочал глазами и засопел.

– Да не обращай ты, старик, внимания на мои безобидные реплики. Я ведь, как только выпью, так сразу же делаюсь самому себе непонятным. И стыдно потом бывает! Так стыдно, что расстрелять меня мало.

Пригубив в очередной раз из кружки, мы с удовольствием вгрызлись в жестковатое мясо дичины – удивительно вкусное. Куда там домашней курице!

– Так вот, – прожевав, продолжил Дулепов, – никак не могу разобраться. Зачем, получается, я пишу?

– Ну, а сам-то ты как считаешь, зачем?

– Боюсь, что с таким настроем ты опять меня не поймёшь.

– Куда мне! – я театрально развёл руками.

– Короче, смеяться можешь сколько угодно, – махнул на меня рукой. – Но, собственно, я вот что хочу сказать. Возьмём, к примеру, Пушкина. Сколько у него было женщин?! Правильно! Не меряно было женщин у нашего Александра Сергеевича! А сколько у Брюсова! У Есенина! У Маяковского! Опять же – вагон и маленькая тележка. Срабатывала, значит, поэзия! А у меня вот не стыкуется что-то. А если и стыкуется, то почему-то в обратную сторону!

– А теперь об этом же, но простыми словами, – попросил я.

– А если простыми словами, то ни одна ещё женщина так и не соблазнилась.

– Вот-вот! И я тебе об этом всегда говорил. Скучны они донельзя, твои агрономши. Но ты не отчаивайся. Стихи – ведь это не только лучшие слова в лучшем порядке! Как ни крути, это ещё и высшая грань обольщения! Но оценить эту грань способна не каждая женщина. Что это значит?.. – Коварная водка! Похоже, и сам я изъясняюсь не очень-то внятно. – Иную-то за руку взял и повёл. И всё получилось. И твой этот самый… внутренний космос ей по…