Время счастья
Шрифт:
– Ну, конечно, он поможет. Первый раз, что ли?.. Но, вот ведь какая штука: с каждым разом ему всё труднее удавалось себя оправдывать. – Да, он был уже в том возрасте, когда захотелось оправдаться. За свою, в общем-то, удавшуюся жизнь.
– Работа? Цапанье денег для последующего разбрасывания? Больше нахапал, больше потратил… Более дорогие шмотки требуют более дорогих машин. Более дорогие машины – более дорогих женщин. Больше, дороже, больше, дороже… Нельзя останавливаться. Только вперёд, чтобы не упасть… И постоянный страх потерять то, что есть… А на самом деле, ничего нет…Ничего, что было бы страшно потерять. Н И Ч Е Г О… Ну, в случае чего…
– Как он попал в этот круговорот?.. Когда это случилось?.. Так, стоп! Надо позвонить Николаю Ивановичу. Небось, генерал и его тоже зазвал в свой банно-величественный терем в эту субботу!..
Звонок Анатолия Петровича застал Николая Ивановича за пристальным разглядыванием большой карты Москвы и области, которая висела на стене в его кабинете и занимала большую часть этой стены. Он долгое время никак не мог понять, что же ему напоминают очертания Москвы в её старых границах, обведённых жирной чёрной линией. Но, что-то всегда напоминало. И вот, теперь, его неожиданно осенило:
– Если посмотреть на карту с обозначенными границами, с делением на округа, то Москва похожа на большую черепаху, уползающую куда-то на северо-запад, то ли в сторону Питера, то ли в сторону Прибалтики. А, может, и еще дальше – в Швецию. И чего ее туда потянуло? Ну, в советское время понятно почему – в Швеции социализма больше было. Жить там вкуснее и спокойнее. Так ведь, одно слово – черепаха. Ясно ведь, что все равно не доползла бы. И чего только ломанулась туда! Ну, а в "перестройку" разворачиваться поздно уже. Не до того было… А сейчас-то куда лезет тварь? Опять в Питер что ли? Так ей там делать нечего. Не любят там московских… Так, стоп, приехали, черепаха! Петрович звонит…
– Ты думаешь, он уже знает?.. – спросила телефонная трубка прокуренным голосом Анатолия Петровича.
– Думаю, да! А чего бы Михалыч тогда нас с тобой в баню зазывал?.. Внеплановые субботники он просто так не устраивает!
– Ну, это же ты ему обещал, что прокурорской проверки в этом году не будет…
– Видимо, они там, на самом верху, снова затеяли какие-то перестановки, и Михалыча будут «сливать».
– Ладно, посмотрим! На ближайшей «хоте» переговорим…
– А ему-то что говорить?
– Ничего!
– Понял.
5
В машине Шерзод несколько раз снова сильно прижимал ее к себе, пока они ехали по пыльной просёлочной дороге. Девочка подавлено молчала, боясь пошевелиться, со страхом начиная чувствовать унылое вещество своей новой жизни и потерю звёздных детских ночей. Те самые чёрные птицы, которыё всегда возвращались к ней после потери родителей, снова летели где-то рядом с машиной…
– Сладкий мой, ти вкусный такой… – почти по-русски говорил он ей, когда пытался рукой залезть под её халат.
Левый бок Девочки постоянно ощущал что-то жёсткое и угловатое. Из всех предметов, которые обычно принадлежали мужчинам, больше всего оно походило на тело пистолета, спрятанного во внутреннем кармане куртки. Она почему-то сразу поняла, что у этого человека не будет своей долгой жизни. Иначе, зачем ему пистолет, когда он сам такой большой и наглый? И смотрела на него уже как на очень скоро мёртвого человека, который всё равно не сможет долго удержаться на этом свете.
Через несколько часов дорожного времени Шерзод пересадил девочку в автобус, окна которого были плотно заклеены тёмной плёнкой. Она почти ничего не почувствовала, когда тот, толкая её в автобус, грубо схватил за плечо сальными пальцами, потому что уже ощущала не саму себя, а лишь только опасную пустоту дальнейшей неизвестности.
Дальнейшая дорога оказалась долгой и изнурительной. Девочка и ее подруги по несчастью тряслись в тесном пространстве нещадно скрипевшего, и давно уставшего от своей тяжёлой жизни автобуса. Оказалось, что с ней ехали ещё четыре девушки – почти девочки, такие же напуганные, подавленные и молчаливые. В автобусе их сразу же заставили проглотить какие-то горькие таблетки, после которых голова сделалась пустой, а тело каким-то ненастоящим и нечувствительным, как у плюшевой игрушки.
Автобус медленно продвигался куда-то на север. С каждым днем становилось все прохладнее. И несчастные путешественницы, начав ощущать холод, теснее прижимались друг к другу, чтобы хоть как-то согреть свои беззащитные тела. Их кормили безвкусными лепёшками с сыром, которые давали запивать тёплой водой, от которой всё время хотелось спать.
Чтобы хоть как-то занять себя в дороге, время от времени просыпавшиеся девчонки проскоблили ногтями пленку на единственном окошке в их скрытом пространстве автобуса. Получились небольшие дырочки, размером с монету. В эти дырочки они и пытались разглядеть хоть что-нибудь за окном.
Их прятали в небольшом закутке, отделённом фанерной перегородкой от ящиков с виноградом и помидорами. Так они и ехали – «фрукты» и «овощи».
На исходе пятых суток въехали в большой город.
Девочку поразило скопление серых громад: таких неправдоподобно огромных домов она никогда не видела. От огромного количества людей и машин, незнакомых запахов и проснувшегося голода закружилась голова, и она снова провалилась в забытье. Но её разбудили и сказали: – Добро пожаловать в Москву!
Но это была не Москва, а её пригород. И не сам пригород, а его окраина. Юных невольниц заперли в подвале какого-то частного дома, где были металлические кровати, и валялись старые ватные матрасы, местами протёртые и порванные. В углу стоял умывальник и рядом с ним какая-то штука, которую назвали «туалетом». От этого туалета плохо пахло и туда не хотелось смотреть. Но это было лучше, чем ведро, которое им давали в автобусе. Весь свет исходил из крошечного оконца в углу под самым потолком, в которое был виден лишь кусочек чужого ноябрьского неба. А вечером им ненадолго включали свет – на потолке был плоский светильник. Подвал был грязным – там должны были быть мыши, но их почему-то не было. Когда свет выключали, девочкам становилось совсем страшно. Они ещё не успели сдружиться и боялись даже друг друга.
В первую же ночь пошел снег: девочка увидела его впервые за долгое время. Она не спала, – зачарованно смотрела на сыпавшиеся сверху белые пёрышки, смотрела до тех пор, пока собравшийся на отмостках дома небольшой сугроб почти закрыл собой маленькое окно.
И тогда Девочка первый раз за всё время своего путешествия заплакала, отпуская себя в новую жизнь. Заплакала тихо, чтобы никого не разбудить, заплакала, потому что впервые в жизни она смотрела на небо, а на душе не делалось легче, заплакала оттого, что надежда на что-то светлое и радостное уходила навсегда. Она заплакала сиротскими слезами от жалости к самой себе.
Утром вошёл охранник, недобро взглянул на перепуганных и скомканных со сна девочек и сказал по-русски:
– Сейчас придёт хозяин и будет смотреть!
«Какой хозяин?.. Что смотреть?.. Почему смотреть?..» – многие девочки, плохо знавшие русский, ничего не поняли. До этого с ними разговаривали только на узбекском.
Хозяином оказался старик в длинном плаще из мягкой кожи. Он медленно подошел к сбившимся в дальний, самый темный, угол подвала невольницам. Внимательно осмотрел каждую, прищурился, и его холодные глаза на мгновение вспыхнули хищным жаром. Потом ещё раз посмотрел, и молча проткнул воздух указательным пальцем в сторону нашей Девочки.