Чтение онлайн

— Так ты не собираешься возвращаться?

Тадео только улыбнулся, продолжая вить змейку. Крамер притащил кучу веток и ловко сложил костерок между камнями.

Солнце упало за горы как-то быстро, и почти тут же над землей поползла чернота. Стена ржаволиста словно отсекла поляну от остального мира. Стояла тишина. Снизу, из лагеря Висконти не доносилось ни звука. Не было слышно ни стрекота цикад, ни возни птиц в кустарнике.

Только потрескивание пламени да неумолчный посвист ветра, клонившего траву.

Они сидели у костра, придвинувшись ближе к огню.

— Вот что меня бесит, монерленги, — внезапно сказал Крамер, — так это полунамеки. Что Черныш этот, что Висконти — вроде люди совсем разные, а манера одна: ничего напрямую не выложат. Что такого в этом самом лесу? Чего опасаться? От чего обороняться?

— Ловчие Черного Трилистника берегут свои ритуалы и тайны, Курт. Они не склонны делиться знаниями. Это вопрос престижа и денег. Нам оно без надобности, ты же слышал…

— Слышал. Скользкий тип этот Висконти. Вроде и разумно говорит, а все равно то и дело тянет такому перечить. Ну, ладно, ловцы, они все с заумью. Но вот Черныш-то этот чумазый, он-то мог бы объяснить. Нет, заладил: лес смотрит, лес смотрит. Как он смотрит? Куда? Джиор Тадео, вы же эту породу лучше знаете. Что скажете?

Тадео некоторое время размышлял, глядя на играющее пламя.

— Сложный вопрос, капитан. Так сразу и не ответишь. Жители побережья дальше опушки в леса не суются, а за Дикий мыс вообще не заглядывают. Селений здесь нет и, как видно, никогда не было. И вроде бы ничего такого особо страшного и не случалось, но что-то не так. Живут здесь только Форга — родичи нашего Черныша — но и они здесь пришлые, и откуда взялись — толком и неизвестно. Где-то герцог Джез эту компанию выкопал…

Местные говорят разное, по большей частью туманное, мол, неуютно здесь, тяжко. Давит.

Семейство Форга они не любят и побаиваются, уж больно те чужие, странные. Но и не трогают, потому как друг другу они не мешают, а мне это главное. Пока не собачатся, пусть живут, как живут. Закон Тиммерина.

— Но что-то же здесь есть? — спросила Эрме. Она сидела, подтянув колени к подбородку, и наблюдала, как ветер сносит дым за стену ржаволиста. Искры таяли в черном небе.

— Что-то есть, — согласился Тадео. — И это что-то отчего-то не любит вот такие местечки, как это. Быть может, эти руки тоже его пугают. Или отгоняют. Или отталкивают.

Он кивнул на черный зев пещеры. Крамер поежился. Странно, подумала Эрме, он ведь горец, должен быть привычен к пещерам, кавернам, тоннелям. Видимо, воспоминания детства были весьма яркими.

Они помолчали.

— А ведь я однажды ночевал на берегу, прямо в лесу, — внезапно вспомнил Тадео. — Вскоре после приезда в Тиммори… Я тогда не знал, что так не надо делать. Просто заплыл на лодке слишком далеко, причалил, развел огонь, пожарил рыбу… И знаете, и впрямь сначала казалось, что за спиной кто-то стоит и смотрит. А после я вот также устроился у огня…

Он пошевелил прутиком в костре.

— И что дальше? — не выдержал молчания Крамер.

— Спал, как убитый, — улыбнулся Тадео. — И сны были отличные. Так что всем доброй ночи.

И он потянулся за одеялом.

Она знала, что впереди — море.

Знала, еще до того, как услышала тяжелый рокот прибоя. Знала, пусть и видела сначала лишь утесы и бескрайнее чернильно-звездное небо, обнявшее мир.

И она шла навстречу, как идут навстречу неизбежности.

Розмарин был везде. Смолистый резкий аромат окутывал ее пряным облаком, стебли клонились под порывами ветра, шелестя вытянутыми, словно лезвия мечей, листами. Цветы, голубоватые днем, сейчас казались серыми. Утесы заросли «цветком моря» столь густо, что он наверняка изгнал все прочие растения.

Только шум накатывающей на камни волны, только живое дыхание ветра, только шепот песка, мягкий и вкрадчивый.

Пена моря, враг забвенья…пена моря… враг забвенья… враг забвенья…забвенья…

Казалось, что, купаясь в этой черной звездной ночи, она вот-вот вспомнит что-то нестерпимо важное, что-то давнее, занесенное песками, что-то, что лежало в забытьи века и должно вернуться под эти небеса во что бы то ни стало.

Она шла, нисколько не удивляясь, что ступни босы, что подол длинного черного одеяния трепещет на ветру и обвивается вокруг ног, что четки исчезли, а на руке позвякивает металлом браслет.

Все было неизбежно, как неизбежен надвигающийся на берег прилив.

Она поднялась на гребень дюны и наконец увидела море. Бескрайняя водная гладь была темна и неспокойна, она то и дело врезалась в камни берега, и с медленным шипением отступала, сползая пеной по черному песку, чтобы спустя краткий миг вновь напасть и вновь отступить.

Над горизонтом вставала полная луна. Она казалась чудовищно огромной, ржаво-красной, и свет ее словно наполнял морские воды кровавым вином. Ветер все усиливался, стебли розмарина гнулись к земле, ударяя по коленям. Губы жгло от резкого привкуса соли.

И здесь ее настигла музыка.

Над утесами, над розмарином и шипящими водами прибоя пела сиринга. Напев ее то сладкий, то тревожный, но неизменно пустынный, как всякая пастушья песня на земле, наполнял собой пространство, сливаясь со свистом ветра.

Откуда она появилась? Ведь вокруг — она знала это точно — не было ни единой живой души. Быть может, она возникла из рокота волн, из мерцания звезд, из биения ее собственного сердца.

А возможно, она существовала всегда, изначальная, как сами ветра, что породили мир.

Сиринга говорила с ней: не голосом, но самим звуком и тем, что таится в молчании.

Где ты? Воды глубоки, воды бездонны, и камень горяч, и луна льет свое багровое вино, и раковина времени лежит под черным песком. Зачерпни песок в ладони — пусть поёт, ибо в песне его — память.

Время — соленая вода, оно накатывает и отпускает добычу, и успокаивается, чтобы вновь нагрянуть.

Время — ветер, что вечно рождается и умирает, что приносит и зной, и дожди, и гонит туман над пепелищами, и наполняет паруса кораблей, которым не дано вернуться, ибо огонь маяка мертв.

Время — музыка, которая зовет и сбивает с дороги, потому что забывает самое себя, остывая под ледяным небом.

Где ты? Отзовись. Если ты уже существуешь — отзовись, и голос твой, отданный ветру вулканов, ветру боли, ветру розмарина сплетется с моим голосом, и тогда я вспомню, что я еще существую.

Ибо все повторяется и все неповторимо.

И как заклинание, как мольба, как крик и как шепот.

Где ты? Где ты? Где ты…