Чтение онлайн

— Ты это… не увлекайся, бродяга, — недружелюбно буркнул капитан. — Вот эти твои… хм… игры в безопасность играй, но в выражениях поосторожнее. А то как бы тебе самому в башку не прилетело.

— Отшибу, — рыкнул Серый так, что вздрогнул Лазарев, отвлекшийся от своих приборов. — Представь, что это нечто от окна бы не ушло, а тебя дождалось, да так дождалось, что ты бы и вякнуть не успел. А потом и нас, спящих, на ноль помножило из-за того, что какому-то долбодую вздумалось лично проверить, хтой-то там в окно бубнит.

— Я не с голыми руками проверять пошел, — огрызнулся Ткаченко. — И стрелять, слава богу, умею.

— Умеешь, не сомневаюсь… знаешь, дружище, не всякая тварь от пули вот так возьмет и прямо сразу сдохнет. Ты ведь Периметр сторожил… неужели ваши ничего про, например, «кикимор» не слышали?

— Нет, не приходилось… — Капитан задумался. — У нас на пропускнике в плане мутантов тихо было…

— Не мутанты это, — заметил Лазарев. — Матричные псевдоорганизмы с трупов… точнее, даже с «матриц» по трупам. Если у зомби есть хоть какой-то намек на процессы жизнедеятельности, то «кикимора» совершенно мертва биологически.

— Ага… мертва, как же. — Шелихов сплюнул. — Видели бы вы их танцы в коллекторе очистного завода. От таких мертвых хрен убежишь — если решат догнать, то это каюк.

— А какие они? — Ткаченко сглотнул и посмотрел на окно.

— Голова с мой кулак на такой вот белесой швабре в тряпках. Когда не носятся по ночам, то в подвалах сидят и или дергаются, как припадочные, или как юла крутятся, только треск стоит. Если нарвался на них, молись, чтоб ноги не подвели и на улице день был. Не любят они свет, хотя могут и днем возле своих подвалов шариться. Хоть эта сволочь и крепкая, как канат, однако легкая и сил у нее не сказать чтоб много. Дверь не выломает.

— Да, верно… — кивнул ученый. — За несколькими исключениями все матричные организмы физически обычно слабее оригинала.

— Был у нас один герой, — хмыкнул уже «оттаявший» Серый. — Решился-таки деньгу зашибить и «кикимору» для ботани… хм, для ученых достать. Достал-таки, из автомата всю измолотил и швеллером долго добивал… заметь, она так до конца и не сдохла. Болел он потом долго очень, чуть кони не двинул.

— И это тоже помню, — согласился Игорь. — Очень хороший был человек, жаль, что пропал в Зоне. Погиб, наверно…

Пока Лазарев разогревал в котелке воду для чая и устанавливал у костерка открытые банки с гречневой кашей, Серый в компании капитана решил обойти дом и посмотреть, что случилось с бандитами в аномалии.

Старатели, видимо, и сами не знали, что на первый взгляд обычный песчаный овражек являлся опасной ловушкой. Шелихов и сам бы не обратил внимания на неглубокую длинную яму, словно промытую летними дождями у корней давно засохших сосенок. Единственное, что, возможно, и показалось бы сталкеру необычным, так это то, что желтовато-белый песок с мелкими камешками был необычно чистым, а сам овражек больше напоминал не русло ручья, а скорее трещину в земле. Теперь на то, что в овраге была аномалия, указывали слишком уж явные признаки.

Первый бандит, видимо, тот, чей крик очень быстро оборвался, лежал на дне песчаной ямины. Он был не просто сожжен, а буквально кремирован — продолговатое пятно золы с россыпью полностью прогоревших костей, похожих на кусочки ноздреватого мела. Череп, словно подсвеченный изнутри красноватым жарким сиянием, как ни странно, был до сих пор цел, хотя почему-то заметно уменьшился в размерах. Рядом с остатками скелета лежал синевато-красный автоматный ствол и несколько разбросанных металлических деталей. Там же Шелихов увидел и то, что осталось от контейнеров, — немного серебристых волокон, лепестки спекшейся алюминиевой фольги и артефакты, внешне нисколько не поврежденные. Подпрыгивали и покачивались две «головни», в песчаной ямке спокойно лежал размытый белый шарик.

Второму бандиту повезло намного меньше — его смерть была долгой и лютой. Шелихов без труда восстановил примерный ход событий. Похоже, что первым в аномалию попал тот, полностью сгоревший старатель. Тот, что бежал вторым, увидев судьбу товарища и с разгона не успевая остановиться, решил перепрыгнуть овражек, но его, видимо, «накрыло» в полете. Приземлиться на край канавы получилось только грудью, и бандит, повиснув на руках, уже не смог выбраться. Он до сих пор висел там, намертво вцепившись в корни чахлой сосны, и хотя руки и голова не выглядели поврежденными огнем, ноги давно отгорели, превратившись все в тот же серый пепел, а из обуглившегося туловища до сих пор валил синеватый дым и время от времени показывались язычки пламени.

— Твою мать, а… — тихонько проговорил капитан. — Как же их уработало…

— Гадство, — вздохнул Шелихов. — Как говорится, ни себе, ни людям. Теперь как в басне — видит око, да зуб неймет. Улыбнулись нам премии, товарищ капитан.

— Что, неужели никак не вытащить? — спросил Ткаченко. — Может, проволочиной какой поддеть? Или, там, палкой?

— Нет, друг-военный. Я туда подходить категорически отказываюсь. — Семен решительно отвернулся от овражка. — А палками и проволочинами пусть самоубийцы в аномалии лазают. Видел я, что в таких случаях бывает.

Ткаченко пожал плечами, затем почему-то подобрал с земли камень, примерился и запустил им в обгоревший труп. От удара тот не свалился, но потревоженная аномалия ощутимо дохнула жаром, что-то засвистело, громко лопнуло, и, испустив целое облако дыма, тело и засохшее дерево занялись ревущим синевато-оранжевым пламенем. Огонь не просто горел, а с рокотом разлетался в стороны длинными жаркими клочьями, на песок падали пылающие комья, от искр в воздухе оставались кудрявые дымные нити.

— И зачем? — Серый непонимающе глянул на военного.

— Похоронить, — буркнул тот. — Каким бы человек гадом ни был, но вот так, висящим, обгорелым, его оставлять нельзя. Это как-то неправильно. Не по-человечески.

Капитан вздохнул, затем что-то тихо прошептал и перекрестил пылающий огонь. Шелихов разобрал в шепоте слова молитвы.

— Верующий, что ли?

— Да… — просто ответил Ткаченко.

— Это хорошо, — хмыкнул Шелихов. — В Зоне верунам проще жить.

— Экая ты язва, — вздохнул военный. — Слово-то какое противное — «верун». Сам-то небось не веруешь?

— Нет. И никогда не верил. Мое такое мнение, что если и есть там кто-то, то он давно на всех нас забил и не вспоминает.

— Язва, — сказал Ткаченко так, словно диагноз поставил. — Может, изменишь когда свое мнение, сталкер?

— Может, и изменю, — отмахнулся Семен. — Но пока повода ни разу не было. Пойдем, что ли. Наука там один остался, мало ли, полезет какую-нибудь аномалию изучать, и плакала наша экспедиция.

— Ну а все-таки?

— Эх, товарищ капитан… заметил я одну штуку. Если человек до Зоны хоть каплю, но верил во что-то, по-настоящему верил, то в Зоне его вера становится сильнее. А если так, серединка на половинку, ни то, ни се, или просто никогда над такими вещами не задумывался, то Зона из него все иллюзии вышибет разом. Я вот лично ко вторым отношусь. Все, Андрей, я уже ни в церковь, ни в мечеть, ни в синагогу не ходок, ноги моей там не будет.