Чтение онлайн

— Откуда вам все это известно? — Лазарев немного побледнел и сжал губы.

— Перед выходом я досконально изучил отчеты всех групп, чьи маршруты пролегали поблизости от нашего. Снимки, данные с беспилотных самолетов, зондов и прочие, скажем так, разведданные. Так вот, уважаемый Игорь Андреевич, я вам сейчас расскажу то, что мне известно. Профессор Василий Дмитриевич Селезнев, его проводник Лямыч, в миру Станислав Мешков, лаборант Векслер и два бойца прикрытия Игнатьев и Сапрыкин не вернулись.

— Послушайте, я совершенно не понимаю, с какой целью вы пытаетесь… — И Лазарев вдруг махнул рукой, отвернулся, его плечи опустились. — Верно. Группа Селезнева не вернулась. Мало того, здесь, у моста, погибла не часть, а остаток отряда… выжившие после нападения мутировавших собак Векслер и сталкер Лямыч сумели дойти до реки, где и случилась… трагедия.

— Откуда ты это знаешь? — жестко спросил Ткаченко. — Говори!

— Просто знаю… — тускло, как-то невыразительно ответил ученый. — И прошу вас закончить допрос. Сейчас не то время, не тот повод и не то место. Я, собственно, и не обязан давать ответы…

— Послушай меня, уважаемый. — Семен внимательно посмотрел на Лазарева. — Если я замечаю странность в Зоне, я обхожу эту самую странность десятой дорогой. Если, что хуже, мой напарник или провожатый начинает прямо на маршруте необъяснимо… чудить, то я или немедленно возвращаюсь назад и больше не имею с ним дела, или, если тот упрямствует, бросаю его в Зоне.

— Хотите сказать — убиваете, да? — спокойно спросил ученый.

— Лично — нет, — жестко ответил Шелихов, отчеканивая каждое слово. — Просто оставляю в Зоне, если придурок отказывается возвращаться.

— И почему вы так делаете, можно поинтересоваться?

— Можно. И, к сведению, так делал не только я, а любой сколько-нибудь стоящий сталкер. Потому что чудеса в Зоне всегда не к добру. А чудеса с напарниками тем более.

— Хорошо. Ладно. Черт с вами, — с хорошо скрываемым раздражением сказал ученый. — Врать я вам не буду, особо секретничать — тоже. Да и какая, к чертовой матери, теперь разница…

Лазарев вздохнул, снял очки и начал усердно тереть линзы носовым платком.

— Я, скажем так, обладаю определенными способностями.

— О боги… — Ткаченко отмахнулся. — Так и знал, что какой-нибудь бред скажет… экстрасенс, блин.

— В парапсихологии — не той, которую вы знаете по псевдонаучно-популярной дезинформации, а в реальной области науки, — они носят название ретровидения и интровидения. — Лазарев проигнорировал замечание Андрея. — Говоря простым языком, я умею видеть события прошлого и чувствовать скрытое — например, находить пустоты в земле, стенах или, например, прочитать текст в запечатанном конверте. Мои способности пока еще слабы и не подчиняются мне в полной мере, но они есть.

— Слушай, может, хватит сказки рассказывать? — Ткаченко с неприязнью глянул на ученого. — Нам бы правду узнать.

— Правду? Ну, хорошо…

И Лазарев закрыл глаза. Молчал он довольно долго, иногда беззвучно шевеля губами, после чего медленно, тихо заговорил:

— Правда заключается в том, что ты, капитан, пошел в Зону не за деньгами. У тебя очень больна жена… ее искалечила Зона, большей частью по твоей вине. Она не догадывается о болезни, так как ты скрыл от нее результаты обследования в специализированной клинике Чернобыля-7. Болезнь, к сожалению, абсолютно неизлечима существующими на данное время средствами, даже не изучена как следует, хотя один знахарь Зоны дал тебе несколько… хороших советов. И ты с тех пор, как ушел со службы, ищешь лекарство, аноб, способный не вылечить, но навсегда остановить развитие болезни. И так как в той Зоне такого объекта давно не находили, а в ЦАЯ на позапрошлой неделе привезли целых семь, ты решил во что бы то ни стало отправиться в Москву. Не один, а в составе отряда, укомплектованного институтскими детекторами и бывалыми сталкерами-проводниками. Участок исследования тоже выбран вами подходящий — в районе ВДНХ зафиксировано с воздуха несколько обширных аномальных очагов шестого типа.

Ткаченко постепенно бледнел по мере того, как Лазарев ровным, немного сонным голосом говорил ему ту самую «правду».

— Хватит, — выдохнул он. — Достаточно…

— Почему же вы не спросите, откуда я все это знаю?

— Пытаюсь понять, откуда, в самом-то деле, — пробормотал военный, мрачнея на глазах. — Ленка… хм, она до сих пор не знает. Врачи сказали, что с такой степенью поражения люди живут довольно долго… от двух до трех с половиной лет. Кто же знал, что на нейтралке, чистой земле, может прятаться такая дрянь…

— «Душегубка»? — спросил Шелихов.

— Да, она, сволочь…

— И как случилось?

— По дурости моей… для семейных офицеров в научном городке квартиры давали. На время, конечно, пока служишь. Ну, вроде за Периметром, профессура обещала, что Зона границу свою держит и на расстоянии вредить не станет… я, короче, и переехал с женой. Дочуры у тещи остались, Москва, школа, а у меня двухгодичный контракт. Ленка со мной сама вызвалась, девки наши не возражали, они у нас вообще самостоятельные, денег мы домой отсылали неслабо — жена моя в столовую поварихой устроилась, а вы в курсе, какие в Чернобыле-7 зарплаты. Жить бы нам, не тужить, но Ленка моя, даром что уже за тридцатник, баба экстремальная и любопытная. Уболтала она меня, чтоб в следующий патруль по нейтралке я ее с собой взял, очень, говорит, хочу Зону глянуть, какая она из себя. Думаю, ладно, хрен с ней… не положено это, конечно, могли бы не только погоны снять, а еще и срок за такие номера впаять, однако на пропускнике все свои, а я над ними вообще командир. Солдаты меня уважали, докладывать никто бы не стал, хотя и могли… впрочем, лучше бы они отрапортовали о нарушении, и меня со службы вышибли с оркестром. Честное слово, знал бы, что все так обернется…

Ткаченко порывисто вздохнул и сжал кулаки.

— В общем… «та-арищ командир, да ничего страшного… садите ее вот тут, на правое сиденье, а я за турелью постою». Знал бы тот солдатик, что счастлива была его судьба… он-то обычно как раз справа и сидел. Ну что… выехал наш уазик, как и сто раз до этого, поехали мы по накатанной, я за тепловизорами, Евтюшин перед Ленкой выпендривается, в пулемет вцепился, челюсть вперед, и стволом в сторону колючки крутит, типа он весь из себя злой и опасный. Жена моя на Зону во все глаза смотрит, да издалека интересного там немного — дома пустые, сады давно облетевшие, вдалеке часовенка, но в окнах если только ночью свет разглядишь. Тварей не видно, ни вспышек никаких, ни разрядов. Поворачивается она ко мне, что-то сказать хочет, и тут… звук такой неприятный, словно ногтем с силой по болоньевой куртке чиркнули. Вспышка серая справа была, меньше секунды, и чувствую, что Ленке досталось — охнула она так нехорошо, съежилась, потом назад глянула, видно, хотела посмотреть, на что это мы колесом наехали. А у меня внутри все так и обмерло, понял я, что аномалию машина задела, хотя какие, к черту, на нейтралке могут быть аномалии… спрашиваю, что, мол, случилось, а она и говорит, что дыхание как-то неприятно так перехватило на секунду, холодок в груди и подташнивает. Испугался я, конечно, машину назад повернул, но когда к воротам пропускника подъезжали, Лена уже успокоилась, сказала, что все в порядке, мол, попустило. Единственно, слабость, говорит, небольшая, да ерунда, пройдет. Ну, я, дурак, и подумал, что пронесло, успокоился даже, а через неделю уже и не вспоминал про эту вспышку. А у нас же медосмотр каждые четыре недели, обязательно всех специальным прибором замеряют, Зона ведь рядом, вредность, все такое… и врач знакомый, дядя Коля, после медосмотра меня в сторонку отвел и говорит, в курсе ли я, что Ленка моя в Зоне была? Я без задней мысли и отвечаю, да, мол, дядь Коль, был такой грех, это я ее катал вдоль нейтралки. И как-то так на меня доктор взглянул, что мне сразу нехорошо стало. А он помолчал и говорит, что, мол, идиот я и скотина… так прямо и сказал. Я уже понял, что какая-то большая дрянь случилась, спрашиваю, и дядя Коля мне про «душегубку», степень поражения, время экспозиции и сроки, которые моей жене остались. Говорил, что живут люди после «душегубки» не больше месяца, но по характеру поражения видно, что экспозиция была почти мгновенной, хотя и обширной — правильно, мы же не пешком через аномалию шли, а на скорости пролетели… ну, потому и не месяц, а полтора-два года до… до…

Капитан тяжело сглотнул.

— В общем, выживших после «душегубки» не бывает. И до самой смерти человек чувствует только легкое недомогание, да еще маленькие такие серые пятнышки на руках и спине высыпают… ох, как же Ленка их свести пыталась всякими кремами… и каждый день слабость у нее, голова кружится, какие-то судороги… врачи, ну, обычные врачи ей диагноз «анемия» поставили. А я не говорил… не мог сказать…

Ткаченко закрыл лицо ладонями и отвернулся.

— Она… психованная стала. Каждый день сверлила по мелочам, обрюзгла вся, срывался я на нее, скандалы. И знаю я, что ей всего год остался, а у меня не то любовь к ней, не то стыд страшный, не то раздражение… что греха таить, напивался я со всей этой черноты, люто напивался, даже домой не приходил. Дядя Коля, врач, сказал, что хоть я и безмозглая мразь, но сдавать он меня не станет, потому как тюрьмой одну человеческую жизнь не спасти, а другую загубить очень даже можно. Хороший мужик… кстати, посоветовал он мне обратиться к знахарю одному… тоже вроде сталкеру, бывшему не то врачу, не то биологу. Сам я этого дедка не видел, он в Зоне безвылазно сидит, но со знакомым сталкером передал я Ленкину медкарту по совету дяди Коли. И этот знахарь заочно меня тоже идиотом назвал, но рецепт выписал… даже фотографию и описание нужной штуковины прислал. Очень он извинялся, что такой у него сейчас в наличии нет, и посоветовал самому поискать. Вот и ищу… и знаете, мужики? Стыдно мне до тошноты не потому даже, что я по недомыслию жену по Зоне катал, а за ту злобу и раздражение на нее, ни в чем, по сути, не виноватую. Ненавидел ее даже, что греха таить, один раз… по злобе… даже пожелал про себя, чтобы уж скорее Зона ее доела. А после эвакуации, когда сюда на работу прибыл, понял — не смогу без нее. Не потому что не прощу себе ее смерти, а просто не смогу без Ленки существовать. Ей пять месяцев осталось… примерно. Я ведь… в Бога тогда и поверил, сталкер. Потому что очень верить хотелось, что он поможет.

Ткаченко затрясло. Он убрал ладони от глаз, но слез на почерневшем лице не было — капитан лишь сжал в нитку губы, а на скулах непрерывно ходили тугие желваки.

— Ну… вот и рассказал, блин. Надо же… держал в себе, и грызло оно меня нещадно. А сейчас чуть полегчало, мужики. Правда.

— Что за аноб тот, как ты говоришь, знахарь выписал? — спросил ученый.

— «Серебряное кружево», — хмыкнул капитан. — Название красивое, прямо сказочное какое-то… видать, тот сталкер, кто первым его нашел, не чужд был высокого штиля. Но штучка и впрямь интересная… на самом деле отдаленно кружево напоминает — как будто расплавленным металлом капнули с высоты, а он в такую вот плетеную, узорчатую снежинку растекся. С пятирублевую монету размером, маленькое оно, «кружево» это, но словно и впрямь из чистого серебра, даже на фотографии видно, какое яркое… и дорогое, сволочь. Наводил я справки через сталкерню, аккуратно так интересовался, можно ли достать и в какую цену встанет. Моментально и барыга нашелся, посредника прислал к блокпосту. Тот и заломил такую цену, что мне нужно было продать примерно две большие московские квартиры, и то не факт, что хватило бы. Продал бы, не вопрос… да только мы и за одну-то ипотеку тогда не выплатили. Убил бы эту сволочь, если б нашел. Барыга чертов, мразь…