Чтение онлайн

"Вот тебе и раз, - сказал Миртил и тут же завел свою волынку: - Ох, старички, не нравится мне это. Кто как, а я уезжаю. Дай пять, Феб, не поминай лихом. Мы с тобой хорошо прожили все эти годы, соседом ты был душевным, слова худого не скажу, грех жаловаться, так что…" Впервые в жизни я не нашелся, что ответить соседу. Мало того, мне вдруг захотелось тоже погрузиться на какую-нибудь телегу. С вещами и Гермионой.

На душе стало совсем скверно. Разговоры о хлебе и табаке, закрытие пунктов приема желудочного сока. Напившийся до бесчувствия трезвенник Минотавр. Опять же, пенсию уже две недели как не выплачивают. Вот тебе и порядок вкупе со стабильностью…

"Опять казначей выпутался, сволочь, - сказал желчный Парал.
– В позапрошлый раз, когда его собирались судить, сгорел городской театр. В прошлый - марсиане прилетели. А теперь вот Лаомедонта выпустили, да еще и Минотавр запил".

Мы некоторое время вяло обсуждали набивший оскомину вопрос о городском казначее, три года назад растратившем деньги, отпущенные на строительство городского стадиона, но до сих пор разгуливавшем на свободе, потому что следствие никак не могло прийти к концу - все время, действительно, что-то мешало.

Тут Калаид зашипел, задергался так, что все невольно посмотрели на него.

"А-алкоголика вылечить пра-актически нев-в-возмож-ж…" - сказал он. Вмешался Пандарей. "Вот что, старички, - сказал он.
– Только между нами, ясно? Чтобы никому ни слова. Никто его не выпускал. Понимаете?" - "Как это не выпускал, - возразил Полифем, - ты, Пан, ослеп, что ли, вот же он только что приезжал…" - "Это не он, - настаивал Пандарей.
– Не господин Лаомедонт. Это они там, в столице, двойника нашли. Загримировали подходящего, чтобы он, значит, вроде как сам Лаомедонт и появился. Поняли? На живца ловить будут, вот как это называется. Придет он сегодня ночью туда, тут они его р-раз!.." - "Да-а, - протянул Полифем.
– Не успел Минотавр появиться, а уже заездил тебя, Пан, можно сказать, до ручки довел. До живца, то есть".

Тут все стали хлопать Пандарея по плечу и говорить: "Да, Пан, насчет живца-Лаомедонта это ты, старина, дал…" "Зачем же они его загримировали, - ехидно спросил Парал, - если сами же сегодня ночью хотят накрыть? Ну, ты даешь, старина…" Пан немного послушал, потом раздулся как глубоководная рыба, застегнул мундир на все пуговицы и заорал: "Поговорили - все! Р-разойдись! Именем закона".

И правда, делать здесь больше нечего было. Мне во всяком случае. Я направился в аптеку - нужно было купить сердечные капли себе и что-нибудь от мигрени Гермионе. Потом зашел на почту. Конечно, никаких распоряжений насчет пенсии и никаких объяснений по поводу задержки там не получали. Посоветовали зайти в городской совет. А еще лучше - просто немного подождать. В конце концов, задержка на две недели не может считаться чем-то совсем уж из ряда вон. Я решил, что - да, действительно, немного подождать вполне можно, попрощался с почтмейстершей.

Вернулся домой, сел почитать газету. Вот ведь как получается: в тот момент, когда хоть что-то можно было бы узнать от Харона, мой дорогой зять исчезает спокойненько и даже не дает труда позвонить домой, успокоить. А газета его, оставшись на попечение заместителя редактора господина Корибанта, как и положено, мгновенно превращается в большое двадцатичетырехстраничное вместилище безвкусной и неправдоподобной жвачки. Я перелистал газету и не нашел ни единого упоминания о возможном голоде. Или о пенсиях. Не говоря уже о таком важном событии, как например закрытие пунктов приема желудочного сока.

В качестве передовой статьи фигурировало полуподвальное творение некоего доктора Марсия (так мне и не удалось выяснить у Харона, кто скрывается за этим двусмысленным псевдонимом) о некоторых новейших исследованиях желудочного сока, проводившихся в последние месяцы. В частности, оказывается, что все человечество, в соответствии с составом данной жидкости, можно достаточно четко разделить на пять категорий, причем процентное содержание химических элементов передаются внутри каждой из этих категорий по наследству с большим постоянством, чем даже расовые признаки. Очень интересно. Написали бы лучше, что случилось с пенсиями.

Городское статистческое управление сообщало о стабильном росте благосостояния за минувшее лето - на 0,1% выше по сравнению с аналогичными периодами прошлого года. Начальник управления господин Эвтибиад высказал предположение, что это связано с притоком туристов.

Туристов этим летом можно было, по-моему, увидеть только в снах господина Эвтибиада.

Словом, повторяю, газета не содержала ровным счетом никакой полезной информации.

За обедом я рассказал Гермионе и Артемиде о закрытии стационара.

"Это, конечно, временно, - сказал я.
– Не думаю, что они долго будут держать его закрытым. В конце концов, им же нужен желудочный сок." - "А пенсии?
– спросила Гермиона.
– Что с пенсиями?" Артемида молчала, уткнувшись в тарелку. Вообще, выглядела она уставшей, видимо ночной шум и ей не дал выспаться как следует.

Я рассказал о пенсиях.

"И как же мы будем жить?
– осведомилась она.
– Кто-нибудь в этом доме скажет мне, на какие деньги я буду вести хозяйство?" Больше всего на свете я не люблю разговоры о деньгах. То есть не вообще о деньгах, а об их недостатке. Тем более за столом. Мне буквально кусок в горло не лез. К тому же она преувеличивала: даже если предположить, что пенсию задержат еще на полмесяца, проблем с хозяйством не будет. В конце концов, и я кое-что откладывал на черный день (десятку-двадцатку в месяц), и сама Гермиона была женщиной бережливой и экономной. Но спорить с ней в подобных случаях просто бессмысленно.

А она останавливаться не собиралась. Досталось всем: и мне - "бессовестному алкоголику, всякую копейку норовящему отнести в кабак" (она-таки учуяла запах водки), и Артемиде - "только о тряпках думающей" и даже отсутствовавшему Харону - за то, что уехал и не оставил денег перед отъездом.

Тут я попробовал вступиться, сказать, что Харон ездит за счет редакции. Гермиона демонстративно встала из-за стола, хлопнула дверью. Следом ушла Артемида. И остался я за обеденным столом в полном одиночестве.

10 сентября.

Погода обычная, осенняя. С утра дождь и ветер, температура около двенадцати градусов, влажность. То ли из-за этой влажности, от ли от событий вчерашнего дня, но моя экзема, похоже, обострилась.

От Харона ни слуху, ни духу, зато Артемида как завеялась вчера с вечера с какими-то приятелями на пикник, так явилась только к обеду. Я не стал делать ей замечаний, но на ее "Привет, папочка", - ответил: "Доброе утро," - с максимальной холодностью, на которую был способен. Жаль только, что она не поняла этого. Нет, хоть и проработал я столько лет в школе, а воспитатель для собственной дочери из меня так и не получился. Нет пророка в своем отечестве - и нет учителя в учительской семье. Где-то я читал, что свои дети остаются загадкой даже для профессионального педагога.

Конечно, давно следовало бы поговорить с зятем. Но мне казалось, что все у них налаживается, о своем скоропалительном романе с господином Никостратом Артемида забыла. Да и что там за роман! Ну, постояли пару вечеров в саду, подержались за руки глядя на закат. Пусть даже поцеловались. Пусть даже господин Никострат какое-то время провел в нашем доме. Но ведь, с другой стороны, ее можно понять - время было ужасное, все словно летело в тартарары - и привычный уклад жизни, и маленькие радости - все затягивалось безумным водоворотом грозных слухов. Девочка, словно за соломинку, схватилась за ближайшего к ней человека, и лишь по вине самого Харона этим человеком оказался не он, а холостой и привлекательный секретарь мэрии.