Чтение онлайн

И вот — печальный итог: «После поражения при Геттисберге и Виксберге линия фронта армии южан была прорвана в центре. С упорными боями войска северян заняли почти весь штат Теннесси» (I, 334). События лета 1863 г. обозначили решительный перелом в ходе войны, и этот перелом, как в огромном зеркале, отразился на страницах романа.

Наиболее подробно Митчелл описывает наступление северян на Атланту. Это и неудивительно: ведь речь шла о судьбе родного города писательницы, с жизнью в котором и связано рождение именно такого романа. Митчелл много раз слышала имя генерала–северянина У. Шермана, стоявшего во главе этого наступления. Одни рассказывали о нем со страхом, другие — с гневом, третьи — со сдержанным уважением. В романе Митчелл написала так: «И наконец, существовал еще один человек, некто Шерман, чье имя упоминалось все чаще и чаще… слава о нем, как о решительном и беспощадном воине, росла» (I, 335).

Митчелл не просто передает основные перипетии этой кампании, маневрирование войск, детали сражений, но и переосмысливает их глазами художника–исследователя: «Синие цепочки (форма северян была синей, южан — серой. — С. Б.) неотвратимо наползали, извиваясь, как невиданные змеи, ожесточенно нападали, жалили, оттягивали свои поредевшие ряды назад и бросались в атаку снова и снова… Поезда с ранеными прибывали в Атланту один за другим, и город пришел в смятение… Бои и отступления! И снова бои, и снова отступления! 25 суток почти ежедневных боев и 75 миль отступлений выдержала армия конфедератов… Но сколько бы они ни били янки, оставляя позади усеянные синими мундирами поля, вокруг снова были янки, снова свежие и свежие пополнения, снова с северо–востока наползало зловещие синее полукольцо, прорываясь в тыл конфедератам, к железной дороге, к Атланте!» (I, 357–358) Да, именно так все и было [6] .

Как заправский специалист по военному делу, Митчелл обращает внимание, в частности, на роль железных дорог в кампании Шермана. Долгое время ему не удавалось «их захватить — не помогли ни фронтальные атаки, ни кавалерийские налеты, ни обходные маневры.

Железная дорога. Она по–прежнему была в их (т. е. южан. — С. Б.) руках — эти узкие полоски металла, убегавшие, виясь, по залитым солнцем полям вдаль, к Атланте. Люди устраивались на ночлег так, чтобы видеть поблескивавшие при свете звезд рельсы. Люди падали, сраженные пулей, и последнее, что видел их угасающий взор, были сверкающие под беспощадным солнцем рельсы» (I, 356). В тех же случаях, когда северянам удавалось даже на время занять тот или иной участок железной дороги, они стремительно выводили из строя колею. Писательница рассказывает об этом с документальной точностью: «Янки выдрали из земли шпалы, сложили из них костер, навалили поверх выдранные рельсы, раскалили их докрасна, а потом обвили ими телеграфные столбы, превратив их в подобие гигантских штопоров» (I, 410). Добавим, что получавшиеся при этом причудливые фигуры современники называли «шпильками (или «галстуками») Шермана».

И именно железной дороге суждено было сыграть решающую роль в разгроме войск южан у Атланты. «Железная дорога, — пишет Маргарет Митчелл, — связывающая Атланту с Теннесси, находилась теперь на всем своем протяжении в руках Шермана. Его войска обложили железную дорогу, ведущую на восток, и перерезали железную дорогу, ведущую на юго–запад, к Алабаме. И только одна–единственная железная дорога — на юг, к Мейкону и Саванне — еще действовала. …Пока эта дорога была в руках южан, Атланта могла держаться» (I, 386). Но вскоре «в измученный неизвестностью город (Атланту. — С. Б.) проникла весть — тревожная весть… Генерал Шерман снова ведет наступление, снова старается перерезать железную дорогу у Джонсборо» (I, 409). На этот раз железная дорога была перерезана, и утром 2 сентября 1864 г. передовые отряды Шермана вошли в Атланту, накануне без боя оставленную южанами.

Героиня романа Скарлетт, нет — сама Маргарет Митчелл видит это удручающее отступление, видит солдат «великой армии» Конфедерации. «Они шли по улице Мариетты, мимо пылающих зданий, шли походным строем, насмерть измученные, таща как попало винтовки, понуро опустив головы, уже не имея сил прибавить шагу, не замечая ни клубов дыма, ни рушащихся со всех сторон горящих обломков. Шли ободранные, в лохмотьях, неотличимые один от другого, солдаты от офицеров… Многие были босы, у кого голова в бинтах, у кого рука. Они шли, не глядя по сторонам, безмолвные, как привидения, и лишь топот ног по мостовой нарушал тишину» (I, 454). Так завершилась война в родных местах Скарлетт. Она отхлынула на восток, в Северную и Южную Каролины, в Виргинию, чтобы через полгода с небольшим завершиться и там, теперь уже навсегда.

По если бы взаимоотношения «Унесенных ветром» с историей, с временем ограничивались бы только общими упоминаниями о военных событиях, роман получил бы совсем иную оценку. Главная заслуга Маргарет Митчелл, как уже говорилось, в другом — в тончайшем, поразительном для провинциальной журналистки анализе американского общества, его болезней и преимуществ, прошлого и перспектив. Правда, большинство критиков и в самой Америке, и за ее пределами (вспомним хотя бы о П. Палиевском) видели в концепции Митчелл лишь защиту позиции ее родного Юга и редко старались разделить мнения самой писательницы и ее героев. И мало кто из них потрудился разглядеть то, что, в общем, лежит на поверхности: Митчелл ясно и отчетливо, с равной убедительностью представила в романе обе господствующие в США точки зрения на события гражданской войны, которые условно можно назвать «проюжной» и «просеверной». И, уже отталкиваясь от этого, Митчелл «спрогнозировала» динамическую картину развития Америки на долгие годы вперед.

Позиция самой писательницы глубоко объективна, а не просто находится «посередине» между названными точками зрения. Возьмем, например, пресловутую «апологию рабовладельческого общества» и «патерналистский подход». Критики Митчелл «слева» обычно цеплялись за любое ее внешне пренебрежительное, снисходительное замечание о неграх, не пытаясь вглядеться в эти замечания. Что ж, попробуем это сделать. Вот слуга богатой рабовладельческой семьи, юноша–негр Джимс, говорит о бедной белой семье: «Да откуда у такой нищей белой швали возьмутся деньги покупать себе негров? У них сроду больше четырех рабов не было». И далее: «В голосе Джимса звучало нескрываемое презрение. Ведь его хозяевами были Тарлтоны — владельцы сотни негров, и это возвышало его в собственных глазах; подобно многим неграм с крупных плантаций, он смотрел свысока на мелких фермеров, у которых рабов было раз, два и обчелся» (I, 33). Можно сослаться и на документы, подтверждающие наличие таких взглядов у определенной части рабов. Другое дело, что эту характеристику не следует распространять на всех негров Юга, но ведь Митчелл этого и не делает!

А вот другая сцена: уже после занятия северянами Атланты Скарлетт приезжает в город вместе с верной служанкой, пожилой негритянкой Мамушкой. В Атланту в то время стекалось много негров с брошенных их хозяевами плантаций. «Вот они, наши вольные ниггеры, — фыркнула Мамушка. — Понаехали из деревень — должно, в жизни и коляски–то не видали. А уж до чего рожи нахальные» (II, 43). Реальна такая ситуация? Безусловно. А раз уж сказано слово против своих братьев по крови, то недалеко и до дела. И вот уже Мамушка озлобляется, когда «ниггер» мешает ей пройти. «Вот только уберу с дороги это черное отродье, — громко заявила Мамушка и так замахнулась саквояжем на чернокожего паренька, лениво вышагивающего перед ней, что он отскочил в сторону» (II, 44).

Как же поступить нам? Руководствуясь «заветами» П. Палиевского, назвать такие эпизоды расистскими, трактовать их как клевету на негров? А может быть, согласиться с очевидными фактами: брошенные бежавшими хозяевами и формально освобожденные северянами–победителями (среди которых далеко не все готовы были принять эту новую ситуацию), негры устремились в города, надеясь найти там работу, чтобы хотя бы в таком виде получить ту самую свободу, о которой столь громогласно было объявлено. Но никто не собирался создавать для них новых рабочих мест, их судьбы мало волновали «освободителей», и вот, как слепые котята, оторванные безжалостной рукой от матери, негры мыкались по городам и весям, где, не найдя ни помощи, ни сочувствия, со слезами взывали к прохожим: «Хозяюшка, мэм, пожалуйста, напишите моему господину в графство Фейет, что я туточки. А уж он приедет и заберет меня, старика, к себе.. Ради господа бога, а то ведь я тут ума решусь, на этой свободе!» (II, 156–157).

Так было, и дело вовсе не в «патерналистском подходе»,, а в том, что даже в наши дни не так уж много белых американцев сумели до конца преодолеть прежнее отношение к неграм как к существам «второго сорта». Ну, а «добрым белым хозяевам» они нужны были все по той же причине, что и до «освобождения», — как дешевая и надежная рабочая сила. Что же касается своего рода «черной аристократии», каковая только что предстала перед нами в лице Мамушки и слуги Джимса, то ведь она есть и в современной Америке, так зачем же от этого стыдливо отворачиваться? Может быть, сейчас, когда мы наконец–то начинаем учиться говорить нелицеприятные вещи о самих себе, нет оснований не говорить их о других, поскольку «так не могло» быть»? Но ведь было!

И здесь вновь следует помянуть добрым словом Маргарет Митчелл. Не подозревая, что ее будут обвинять то в «апологии», то в «патернализме», она искренне и объективно написала о том, что ей рассказывали и что она видела своими глазами, — ведь Пегги в годы детства и юности могла воочию наблюдать патриархальные отношения белых и черных в определенной части южных семейств. И в определенном смысле к ее роману можно относиться как к документу, но только не как к умильно–пасторальному лубку. Впрочем, историзм художественного произведения — не исключение из правил, а как раз само правило, оно подразумевается, хотя выполняется далеко не всегда. В конце концов нет ничего удивительного в том, что человек знает (и даже отлично знает, как в данном случае) историю своей родины. Удивляет другое: тщательно сохраняя объективность и беспристрастность, Митчелл при этом не скрывает своих симпатий к очаровательной героине романа и, казалось бы, почти готова разделить ее взгляды.