Чтение онлайн

Как же удержаться у этой черты, не переступить ее? Ведь Маргарет выросла и прожила всю жизнь на Юге, где до сих пор пышно отмечают годовщины побед рабовладельческих армий, чтят память их главных генералов, вывешивают флаги Конфедерации. Но писательница знает: война нагляднейшим образом показала несостоятельность и позиций южан и общества, за право которого на жизнь они сражались. Отрицать это было бы нелепо. И Митчелл делает вторым главным героем романа Ретта Батлера, олицетворяющего собой цинично–деловой Север (хотя сам Ретт — южанин), в котором в те годы бурная, неуемная энергия соседствовала с холодным прагматизмом, жаждой наживы, готовностью идти к своей цели по трупам не только врагов, но и любого, кто случайно окажется на пути.

В начале романа Скарлетт и Ретт — это две Америки, Юг и Север в том виде, в каком они сошлись на полях сражений весной 1861 г. С поразительным мастерством и глубоким пониманием исторического подтекста событий Митчелл рисует серию сцен, в которых безудержный оптимизм и бахвальство общества, окружавшего Скарлетт, наталкивается на стену циничной уверенности Ретта в бесперспективности «южного дела». «Янки слишком боятся нас, чтобы решиться с нами воевать» (I, 19), — безапелляционно заявляет Скарлетт сразу же после падения форта Самтер. Ей вторят собравшиеся на пикник состоятельные жители Тары: «Мы разобьем их за один месяц»; «Один южанин стоит двадцати янки»;. «Мы их так проучим, они нас долго не забудут»; «Мы так накормим их войной — будут сыты по горло» (I, 137). И в этом ура–патриотическом хоре тонут слова полуглухого старика, мистера Макра: «Не нужна вам эта война. Я-то воевал и знаю… Никто из вас не знает, что такое война… Это — ходить не жравши, спать на сырой земле и болеть лихорадкой и воспалением легких. А не лихорадкой, так поносом» (I, 142).

Кто–то не обратил внимания на слова мистера Макра, кто–то стал пылко возражать: «Мы разобьем их в один месяц! Что может этот сброд против истинных джентльменов! Да какое там в месяц — в одном сражении…» (I, 142–143).

Но тут «патриотам» дает хладнокровную отповедь только что возникший на страницах романа Ретт Батлер. Вот какие слова его устами говорит Митчелл: «Задумывался ли кто–нибудь из вас, джентльмены, над тем, что к югу от железнодорожной линии Мейкон — Диксон [7] нет ни одного оружейного завода? Или над тем, как вообще мало литейных заводов на Юге? Так же как и ткацких фабрик, и шерстепрядильных и кожевенных предприятий? Задумывались вы над тем, что у нас нет ни одного военного корабля и что флот янки может заблокировать наши гавани за одну неделю, после чего мы не сможем продать за океан ни единого тюка хлопка? …Я родился в Чарлстоне (в русском переводе неверно дано «Чарльстон». — С. Б.), но последние несколько лет провел на Севере… И я видел многое, чего никто из вас не видел. Я видел тысячи иммигрантов, готовых за кусок хлеба и несколько долларов сражаться на стороне янки, я видел заводы, фабрики, верфи, рудники и угольные копи — все то, чего у нас нет. А у нас есть только хлопок, рабы и спесь. Это не мы их, а они нас разобьют в один месяц» (I, 143–144).

Среди многочисленных мемуаров о гражданской войне, опубликованных в США, есть и записки безымянной южанки, которая, однако, была сторонницей Союза. Нет сомнений, что они знакомы автору «Унесенных ветром», поскольку впервые были опубликованы в 1893 г., а Маргарет Митчелл, как явствует из ее писем и отзывов ее родных и друзей, прочла едва ли не все из огромного потока литературы о гражданской войне. И там мы встречаем примечательную сцену: автор записок (она обозначена инициалом «Дж.») обедает у своего дядюшки Ральфа. За обедом присутствуют несколько видных граждан Нового Орлеана, где жила Дж. Все дружно расхваливают Конфедерацию и ее непременную победу в скором будущем. Но дядюшка Ральф скептически говорит: «Нет, господа, в тот день, когда мы отделились, звезда нашей славы закатилась» [8] .

Конечно, это может быть и простым совпадением, но думается, что именно это место из записок Дж. отчасти подсказало Митчелл сюжет пикника в усадьбе Уилксов. Практически совпадают и даты двух этих сцен. Судите сами: в начале романа молодой оболтус Стюарт Тарлтон говорит, что форт Самтер был захвачен южанами «позавчера» (I, 19), т. е. речь идет о 15 апреля, ибо Самтер был захвачен 13-го. Там же говорится о планах поездки на пикник к Уилксам «завтра», т. е. 16-го. А Дж. помечает в записках, что обед у дядюшки Ральфа состоялся 19 апреля! II эпизоды похожи, и разница между ними во времени всего в три дня. Нет, вряд ли это совпадение.

Вернемся к роману. Слова Ретта Батлера не вызывают у участников пикника ничего, кроме озлобления. Иначе и быть не могло: Юг в те дни рвался в бой, «был охвачен возбуждением, пьян войной. Все считали, что первый же бой положит конец войне, и молодые люди спешили завербоваться, пока война еще не кончилась… Поезда с солдатами ежедневно шли через Джонсборо на север… И все были недообучены, недовооружены, и все возбужденно, весело кричали и шумели, словно направляясь на пикник» (I, 164). Нет, это оказалось далеко не пикником. Тончайший анализ причин поражения Юга, проделанный Митчелл, искусно «роздан» разным героям романа. Так, если в уста Ретта писательница вкладывает циничное, насмешливое (и при этом вполне объективное и тонкое) обличение Юга, то другому герою романа, несостоявшейся любви Скарлетт Эшли Уилксу, Митчелл отдает, по–видимому, собственные взгляды на свою родину и на то, что произошло на земле «её» Юга в 60-е годы.

Решив тайком прочесть письмо ушедшего на фронт Эшли к жене, Скарлетт с изумлением находит в нем такие слова: «Война — грязное занятие, а мне грязь претит… звук трубы не зажигает мою кровь, и дробь барабана не понуждает мои ноги спешить в поход, ибо я слишком ясно вижу: нас предали. Нас предало наше собственное самомнение, наша уверенность, что любой, южанин стоит дюжины янки, что Король Хлопок может править миром. Нас предали громкие слова и предрассудки, призывы к ненависти и демагогические фразы… Я сражаюсь за прошлое, за былой уклад жизни, который я так люблю и который, боюсь, утрачен навеки, какие бы кости ни выпали нам в этой игре, потому что — победим мы или потерпим поражение — и в том и в другом случае мы проиграли… Нам следовало бы прислушиваться к таким циникам, как Батлер, которые знают, что говорят, а не к восторженным болтунам, которые только говорят, а дела не знают» (I, 258–250, 261).

Отметим еще одно достижение Митчелл. С удивительной тонкостью, даже изяществом она сумела сделать ясным как дважды два го, что не удавалось ее современникам–обществоведам: несмотря на все внешние противоречия между Севером и Югом, позиции их были не так уж далеки друг от друга, представляя собой нечто вроде сообщающихся сосудов. А итогом гражданской войны, как убедительно показывает Митчелл, стало не низвержение Юга как социального организма, а, скорее, альянс победителей и побежденных. Этот альянс Митчелл символически изображает в виде развивающихся отношений Ретта и Скарлетт. Напомним, что условно, «в грубом приближении», Скарлетт — это Юг, а Ретт — Север. По вот что интересно: еще до того, как властный, уверенный в себе Ретт без видимых усилий подчиняет себе (и своей жизненной позиции) Скарлетт, она сама становится другой. Идет уже второй год войны. Летом 1862 г. в Атланте, все еще полной надежд, устраивается пышный бал с благотворительным базаром в пользу армии Конфедерации. И Скарлетт, глядя на многолюдное сборище крикливо разодетых дам и джентльменов, вдруг ощущает, что она уже не может вместе с ними с пеной у рта кричать о «правом деле» Юга. «И вот уже зал утратил свое великолепие в ее глазах и наряды женщин — свой блеск, а их безраздельная преданность Конфедерации и безудержный восторг, озарявший их лица, показались ей просто… да просто смешными!

У нee даже слегка приоткрылся от удивления рот, когда, заглянув себе в душу, она неожиданно поняла, что не испытывает ни той гордости, которой полны эти женщины, ни их готовности пожертвовать всем ради Правого Дела… она уже знала, что это их пресловутое Правое Дело — для нее пустой звук… Правое Дело не представлялось ей священным, а война — чем–то возвышенным» (I, 213). Меняется Юг, растет протест его населения против войны, растет он и в сознании Скарлетт. «Все эти женщины с их вечными разглагольствованиями о патриотизме и преданности Правому Делу — просто истеричные дуры… Она не позволит делать из себя идиотку, готовую пожертвовать всем ради пресловутого Дела, но она и не настолько глупа, чтобы выставлять напоказ свои истинные чувства. У нее хватит смекалки на то, чтобы действовать сообразно обстоятельствам, и никто никогда не узнает, что у нее на душе» (I, 214).

Юг–Скарлетт, Америка–Скарлетт не желают воевать, но меткость «попадания» Митчелл здесь в другом: она как бы напоминает читателям, что именно тогда, в годы гражданской войны, во многом рождался облик сегодняшней Америки, некоторые девизы которой столь бесхитростно отразились в мыслях Скарлетт — не выставлять напоказ свои истинные чувства, действовать сообразно обстоятельствам. Впрочем, в те минуты, на балу, причины миролюбия Скарлетт довольно просты: «Пора положить конец этой войне, чтобы все, кто там воюет на фронте, могли вернуться домой и заняться своим хлопком, и снова задавать балы, и покупать дамам красивые бледно–зеленые платья» (I, 214). Но скоро ее мысли выйдут далеко за рамки балов и платьев.

Проходит немного времени, и Ретт–Север вплотную сходится со Скарлетт–Югом, и то, что Скарлетт интуитивно нащупывала сама, обращается в устах Ретта в четкие формулировки, чтобы потом обрести плоть и кровь в поступках Скарлетт, постепенно встававшей рядом с Реттом в его цинично–безудержной погоне за наживой. Ретт рассказывает Скарлетт, что занимается контрабандой, а она по инерции все еще считает это служением тому же «правому делу». Нет, отвечает он, «контрабанда для меня просто промысел — я делаю на этом деньги … янки помогают мне делать деньги… Среди северян тоже немало несгибаемых патриотов, которые не прочь заработать, сбывая товар конфедератам» (I, 233–234). Скарлетт изумлена. Как? Не может быть! Ведь янки — заклятые враги Юга и Правого дела! Или нет?! И Ретт с улыбкой отвечает: «Это не будет иметь никакого значения в веках. Янки знают, что Конфедерация рано или поздно будет стерта с лица земли, так почему бы им пока что не заработать себе на хлеб?» (I, 234).