Чтение онлайн

Она раздраженно передернула плечами. Быть может, они правы, а она не права, но ведь эти гордые идиоты не смотрят вперед, а она смотрит, напрягая каждый нерв, рискуя даже честью и добрым своим именем, лишь бы вернуть то, что все они потеряли. Многие из них считали ниже своего достоинства участвовать в погоне за деньгами. По времена настали жестокие и тяжкие. И они требовали жестокой, тяжкой борьбы, если ты хотел выйти победителем» (II, 101 – 103, 105).

Скарлетт начала эту борьбу раньше большинства своих земляков. Митчелл здесь наделяет ее всем «букетом» качеств тех наиболее дальновидных южан, которые, со вздохом попридержав свой местный патриотизм, смело ринулись в новую, послевоенную ситуацию, переняв у янки их напор, энергию, цинизм. Но и среди них Скарлетт, безусловно, была бы одной из первых. Она не просто вырвалась вперед, нет, она порвала с прежней, «романтической» жизнью, перечеркнула ее окончательно и бесповоротно. «Минет, быть может, лет пятнадцать, а женщины Юга с застывшей навеки горечью в глазах все еще будут оглядываться назад, воскрешая в памяти канувшие в небытие времена, канувших в небытие мужчин, поднимая со дна души бесплодно–жгучие воспоминания, дабы с гордостью и достоинством нести свою нищету. Но Скарлетт не оглянется назад» (I, 503).

Митчелл посредством внутренних монологов Скарлетт повествует и о неоднозначности процесса Реконструкции Юга, в ходе которого освободительно–очищающая роль буржуазного Севера резко изменилась, выражаясь языком математиков, «поменяла знак». «Да, конечно, она слышала про подлипал–южан, с выгодой для себя переметнувшихся на сторону республиканцев, и про «саквояжников» — этих янки, которые после поражения южан словно саранча ринулись в Южные штаты (большая буква здесь ни к чему, но мы вынуждены прилежно цитировать перевод. — С. Б.) с одним лишь саквояжем в руке, вмещавшим все их достояние» (II, 5).

Лучше понять эту новую ситуацию героине романа снова помогает Ретт. Он учит ее искусству заводить связи с «нужными» людьми, рассказывает, что освободился из тюрьмы, лишь пустив «в ход весьма тонкий шантаж против одного друга в Вашингтоне, который занимает там довольно высокий пост советника при федеральном правительстве. Отличный малый этот янки — один из стойких патриотов, продававших мне мушкеты и кринолины для Конфедерации. Когда о моей печальной участи довели должным образом до его сведения, он поспешил использовать все свое влияние, и вот меня выпустили… Влияние — это все. А проблема вины или невиновности представляет чисто академический интерес» (II, 120).

В то же время даже циника Ретта все больше пугает одержимость, с которой Скарлетт рвется к своей цели: деньгам, богатству, власти. «Я, конечно, знаю, — говорит он ей, — что практицизм в вас всегда победит, и все же не выпускаю вас из виду: а вдруг лучшая сторона вашей натуры одержит верх» (II, 127). Но Скарлетт давно уже не интересует эта лучшая сторона. «Я обнаружила, — отвечает она Ретту, — что деньги — самое важное на свете, и бог мне свидетель, я не желаю больше жить без них… И рано или поздно у меня будут деньги — будет много денег, чтобы я могла есть вдоволь, все что захочу… У меня будет столько денег, сколько надо, чтобы янки никогда не могли отобрать Тару» (II, 129).

Но янки (в контексте романа Митчелл — это всегда северяне) и не собираются вредить тем, кто стал на одну доску с ними. С такими они готовы «честно» сотрудничать, «честно» конкурировать и «честно» уничтожать их, коли тем не повезет в соперничестве. Спору нет, «янки поставили Юг на колени и намерены держать его в таком состоянии. Словно исполинская злая рука взяла и все перевернула, и те, кто когда–то правил на Юге, стали теперь куда беззащитнее своих бывших рабов» (II, 154).

Но речь–то идет вовсе не о Скарлетт и ей подобных, а лишь о тех, кто все еще цеплялся за прежние устои и не смог приноровиться к новым порядкам. Нет, к Скарлетт это не относится, она продолжает нестись вперед едва ли не семимильными шагами (чем не Америка в период ее наивысшего экономического взлета–последнюю, «послевоенную», треть XIX в.?), дальше, дальше, скорее! «Она познала приятное опьянение, какое бывает у того, кто своим образом жизни бросает откровенный вызов благопристойному обществу, — у игрока, мошенника, политического авантюриста, — словом, у всех, кто процветает за счет хитрости и изворотливости ума. Она говорила и делала что хотела и скоро в своей наглости переступила все границы» (II, 405). Чей это портрет? Скарлетт? Америки? Чьим бы он ни был, он ярок и убедителен, таким и запомним его.

Запоминаются и слова старушки Фонтейн — одного из самых древних родов в Таре, сказанные ею Скарлетт: «Когда бы ни случилась беда, проходит несколько лет — и мы снова на коне. И знаешь почему? …Я тебе скажу, в чем причина. Мы склоняемся перед неизбежным. Но не как пшеница, а как гречиха! Когда налетает буря, ветер приминает спелую пшеницу, потому что она сухая и не клонится. У спелой же гречихи в стебле есть сок, и она клонится. А как ветер уймется, она снова подымается, такая же прямая и сильная, как прежде. Вот и наша семья — мы умеем когда надо согнуться. Как подует сильный ветер, мы становимся очень гибкими, потому что знаем: эта гибкость окупится. И когда приходит беда, мы склоняемся перед неизбежным без звука, и работаем, и улыбаемся, и ждем своего часа. И подыгрываем тем, кто много ниже нас, и берем от них все что можем. А как войдем снова в силу, так и дадим под зад тем, на чьих спинах мы вылезли. В этом, дитя мое, секрет выживания… Я завещаю его тебе… Наша порода, сколько ее в землю ни втаптывай, всегда распрямится и встанет на ноги» (II, 226–227). И, снова думаешь: о чем, о ком это сказала Митчелл? Действительно ли только о семье Фонтейн? Или о Скарлетт тоже: ведь ей старушка «завещала» этот манифест? Так о чем же?

Не только события более чем вековой давности оживают на страницах романа Митчелл. И даже не только Америка 1920-х годов, реалии которой писательница невольно, а порой и умышленно накладывала на перипетии «Унесенных ветром». Мы уже говорили о многом в романе, что звучит по–современному и сегодня, спустя 40 лет после гибели его автора (Митчелл была сбита зазевавшимся шофером 11 августа 1949 г., когда шла с мужем в кино, и спустя пять дней скончалась во время попытки врачей сделать ей трепанацию черепа) [9] , удивительным образом видевшей не только «назад», но и вперед, далеко вперед. Это видение Митчелл «вперед–назад» так тесно переплетено, что порой действительно трудно понять, как же могла писательница из прошлого, пусть и не столь отдаленного, говорить с нами о наших днях, о нашей действительности, да еще и предсказывать будущее.

Возьмем, например, мысли Митчелл о войне. Казалось бы, вопрос тут ясен: речь идет, конечно же, о той, оставшейся далеко позади гражданской войне в США, пересказывается ее сюжет, называются битвы, операции, герои войны. Но, если внимательно вглядеться, то можно увидеть в романе и нечто другое. О жителях ли мятежной Южной Каролины говорит Митчелл такие вот слова: «Боже милостивый, неужели эти тупицы не понимали: если бы даже у них хватило ума не стрелять, рано или поздно выстрелил бы какой–нибудь другой идиот, и война все равно бы началась» (I, 173). А вот что по воле Маргарет Митчелл говорит Ретт о причинах войны: «Дело не в неграх, Скарлетт. Негры просто предлог. Войны будут всегда, потому что так устроены люди» (I, 316). Так только ли о гражданской войне в США это сказано?

Нет, категорически нельзя ставить знак равенства между Скарлетт и Маргарет Митчелл, между их мыслями о войне, об Америке, об американском Юге. Внимательный читатель не может не ощутить в том, что говорят и делают Скарлетт, Ретт, Эшли и другие герои романа, постоянное присутствие самой Митчелл, ее пристальный, мудрый взгляд, то сочувственный, то насмешливо–грустный, порой — недоумевающий. Вот Скарлетт в конце войны, когда армии Шермана уже заняли Атланту, как бы продолжая спор с Реттом, говорит себе: «Неверно это, будто люди ведут войны ради денег. Нет, они сражаются за эти холмистые просторы, возделанные плугом, за эти зеленые луга с ощетинившейся после покоса травой, за ленивые желтые реки и белые прохладные дома в тени магнолий. Только за это и стоит сражаться — за красную землю, которая принадлежит им и будет принадлежать их сыновьям, за красную землю, которая родит хлопок для их сыновей и внуков. … земля — единственное на свете, за что стоит бороться» (I, 511). Кажется, все верно, хорошо сказано, но разве за это сражался рабовладельческий Юг? II разве не понимает этого Маргарет Митчелл, уже вкладывавшая в уста то Ретта, то Эшли совсем иные слова?

Но Митчелл видит (глядя и в прошлое, и в будущее) и ту безудержную, доходящую до фанатизма уверенность своих соотечественников в невозможности поражения, в правоте Дела, за которое сражаются они или их дети. Она пишет: «Да, они (женщины Юга. — С. В.) любили своих мужчин, верили в них и готовы были верить до последнего вздоха. Разве может беда постучаться к ним в дверь, когда между ними и янки незыблемой стеной стоят эти серые мундиры? Ведь никогда, казалось им, с самого сотворения мира ни одна страна еще не растила таких сыновей — таких бесстрашных, таких беззаветно преданных делу, таких изысканно–галантных, таких нежных! И как могут они не одержать сокрушительной победы, когда борются за правое справедливое дело…

Конечно, чьи–то места за семейным столом опустеют навеки, и чьи–то дети никогда не увидят своих отцов, и на пустынных берегах виргинских рек и в безмолвных горных ущельях Теннесси останутся безымянные могилы, но кто скажет, что эти люди слишком дорогой ценой заплатили за Правое Дело?» (I, 211 – 212).

А если кто–нибудь все–таки скажет? И коль уж так дороги стране ее замечательные сыновья, то какая же цена может быть дороже их жизней? Победа? Да, в победу южане (как, впрочем, и население Севера) верили свято. «Поражения не ждал никто. Такую мысль все отметали прочь. Быть может, в эту самую минуту их мужья и сыновья умирают на выжженных солнцем травянистых склонах пенсильванских холмов (речь идет о сражении у пенсильванского городка Геттисберга. — С. Б.). Быть может, сейчас ряды южан надают как подкошенные под градом пуль, но Дело, за которое они отдают жизнь, должно победить. Быть может, они будут гибнуть тысячами, но, словно из–под земли, тысячи и тысячи новых воинов в серых мундирах станут на их место… Откуда они возьмутся, эти воины, никто не знал» (I. 311). По они не взялись, не появились ниоткуда. Юг был разбит при Геттисберге, потом еще много раз. А потом он проиграл войну.