Чтение онлайн

Потом он долго говорил про растущее неудовольствие в Ломбардии, про организацию Сардинской Армии, которая может выставить до 150000 войска в самое короткое время, про личный состав генералов, между которыми есть несколько весьма дельных голов, про то, что он сам хочет принять команду. Потом он много говорил про кампанию 1848 года [218] , рассказывал, как часто победа была у них в руках, и они ее теряли от слабости начальников и нераспорядительности, как то было при Santa Lucia и после Goito, и даже утром под Наварой.

Тут пришлось ему говорить про Отца своего короля Карла-Альберта [219] , и я удивлялся, с каким тактом и приличием он касался этого щекотливого предмета. Как, сохраняя сыновнюю обязанность любви и уважения к своему Отцу и Государю, он умел указывать на его ошибки и недостатки. Это ему делает самую большую честь.

Он справедливо находит, что одной из самых больших ошибок короля было: что его point de dеpart [220] была революция, и что оттого он всегда был против нее слаб и в борьбе с ней терял всю свою силу, и был слаб, как ребенок, несмотря на всю свою железную волю и энергию. Он не хочет впасть в эту ошибку, не хочет упираться на революцию, напротив того, видит в ней гибель и несчастие всей Италии и хочет, напротив, чтобы борьба против Австрии за независимость Италии была борьба чисто политическая.

Что для начала войны у него всегда найдется достаточно политических споров и распрей с Австриею, дабы не прибегать к революции, а дабы вести войну освобождения честным и прямым путем. Я ему отвечал, что мне остается только желать, чтобы он всегда оставался в этом направлении, чтобы он избегал ошибок его Отца и пользовался его несчастными уроками, и что Тебе наверное будет приятно про это слышать.

Наконец, он мне сказал, что он полагает, что в Апреле или Мае вся эта каша заварится. Отпуская меня, он еще раз повторил, какая это тайна, и действительно, даже наш посланник Штакельберг ни слова про это не знает и не подозревает. На другой день я имел длинный разговор с Кавуром в том же смысле.

Он сперва не хотел высказываться, но я его к тому заставил, намекнув ему про мой разговор с королем. Я у него главное хотел знать, что-нибудь наверное про вероятную роль Англии и Германии. Он надеется, что Англия не будет им мешать, хотя уверен, что она и помогать не будет. Но им и этого достаточно. От Германии он тоже надеется нейтралитета, хотя не так в нем уверен со времени перемен в Пруссии.

Постоянное пребывание нашей эскадры в Средиземном море было бы ему весьма желательно для нравственного влияния, как знак сочувствия. В этом смысле мы долго говорили, и всего пересказать невозможно. Потом он стал домогаться от меня про действия России. Я все отвечал ему одно: что мы не будем помогать или поддерживать Австрии, но не больше.

Явно было, что для него этого мало, и по разным выражениям его и выходкам мне кажется, что он будет всячески стараться нас впутать в это дело более, чем мы хотим, одним словом, стараться заварить общую кашу pour p^echer dans de l’eau trouble [221] . Чего он тут не приплетал: и Венгрию, которая в удобную минуту готова восстать, и Славянские народы, которые ждут минут своего возрождения, и недоконченный восточный вопрос, который в Париже на конференциях только замазан, а далеко не разрешен.

При этом он сказал, что называет Парижский трактат de dеfiance mutuelle [222] . На все это я отвечал опять-таки, что мы Австрии поддерживать не будем, но не более, и что России для зачинающихся в ней преобразований нужен, во-первых, и во всяком случае покой. Надо отдать, однако, справедливость Кавуру, что он один из самых умных и замечательных государственных людей, которых я встречал, но он ужасно хитер, и ему нельзя вполне доверять. Мне все кажется, что у него несколько кошачья натура и наружность.

В первый день приезда в Турин был семейный обед у короля и потом Театр Galla. Жинка была удивительно хороша, и все ей восхищались. На другой день был большой обед с дипломатическим корпусом, а вечером бал.

В Воскресение 23-го числа мы отправились в Геную, после обеда перебрались на «Ретвизан», снялись с якоря в 10 часов ночи, а в 10 часов утра 24-го числа встал на якоре в Вилла-Франке, после самого чудного и спокойного перехода. В Ниццу мы поспели к концу молебна и к завтраку у Кати, которой здоровие весьма поправилось. Здесь мы зажили тихо и спокойно, и жена, надеюсь, скоро отдохнет после нашего долгого путешествия. Погода стоит чудесная, и окрестности прелесть как хороши.

Сегодня я ездил в Вилла-Франку с Штакельбергом осмотреть здание, уступленное нам сардинцами, и которое было поводом ко всей крикотне в журналах. В нем можно будет очень удобно учредить маленький Лазарет, кузницу, мелкие мастерские и склад некоторых материалов, одним словом, именно то, что нам будет нужно за границей.

На рейде стоят теперь «Ретвизан», «Палкан» и «Баян». Они в прекрасном состоянии и виде, и больных меньше, чем бывает обыкновенно у нас дома. Но «Палкану» после трехлетнего постоянного плавания будет необходимо войти в Тулон в доки, хорошенько осмотреться и выконопатиться. Каждый день мы теперь ждем прихода «Рюрика» и «Медведя».

«Громобой» вышел из Кадикса 23-го числа. «Рюрик» особенно мне нужен, потому что на нем моя кухня и штатское платье для Парижа. Посему я и отложил мою поездку туда до будущей недели, и дабы успеть сделать все нужные приготовления. Вся эта поездка по моему расчету не займет более 9 дней.

При свидании с Императором интересно будет посмотреть, что он мне скажет про Итальянские дела. Разумеется, что я про Варшаву буду молчать, и тем более про проект союза, про который Ты мне пишешь. Но про Туринские разговоры я что-нибудь да скажу, чтобы Императора вызвать на ответ. С графом же Киселевым я буду молчать. Твой телеграф с милостивым дозволением на поездку в Париж я получил два дня тому назад и искренно за него благодарю Тебя, любезнейший Саша.

Нынешний курьер привез мне бездну бумаг, за которые еще не успел приняться. Он немедленно повезет письма к Мери и, возвращаясь, вероятно, застанет меня в Париже. Это же письмо отвезет в Петербург молодой дельный чиновник Морского Министерства Хитрово [223] , который был послан за границу изучать двойную бухгалтерию.

Прощай, любезнейший бесценный Саша, обнимаю Тебя от всей души. Боюсь только, что надоел Тебе этим длинным письмом.

Не могу Тебе объяснить, любезнейший Саша, как ужасно мы были поражены депешей об болезни нашей бесценной Матушки, тем более что мы полагали ее здоровою и что несколько дней перед тем я получил от нее письмо, писанное ею самою, в котором она только говорила, что с переезда в город она себя чувствует несколько слабою; однако она исписала все четыре страницы письма весьма твердою рукою. Вдруг получаем мы эту страшную депешу! Ты можешь себе вообразить наше состояние! Особенно нас поразило выражение le r^ale [224] , напомнившее нам страшную ночь 18-го Февраля! [225]