Чтение онлайн

Мы готовились к худшему. На другой день было Воскресение, и мы были за обедней на «Ретвизане». Ты можешь себе вообразить, с какими чувствами мы молились. Тут было все здешнее Русское общество, и жена им объявила страшную весть. Право, трогательно было видеть общее участие. В тот же день узнал про это в Турине король и просил давать ему ежедневно известие по телеграфу. Офицеры Ниццкого гарнизона хотели дать большой бал нашим офицерам по случаю закладки нашей Церкви в Ницце.

Все приготовления и приглашения были уже сделаны, но когда они узнали про болезнь Матушки, они в тот же день отказали бал. Общее это сочувствие было, право, трогательно. Слава Богу, что это невыносимое положение не долго продолжалось, и скоро начали приходить известия несколько более успокоительные, так что я мог решиться предпринять мою Французскую поездку и, наконец, в Фонтенбло я получил от Тебя, любезнейший Саша, 7-го числа окончательное известие, что бесценная наша Матушка, хотя медленно, но решительно поправляется. Слава Богу, слава Богу, дай Бог, чтоб так продолжалось.

Теперь я хочу Тебе дать отчет об моей поездке сюда в Париж и, как всегда, буду писать хронологически. Для отправления из Ниццы я ожидал только прихода «Рюрика» и «Громобоя». Они оба прибыли благополучно: первый 30-го Ноября, а второй – 2-го декабря, после ужасно бурного и трудного плавания, но в превосходном состоянии. Только на «Рюрике» волнение вышибло несколько досок в гальюне и в кожухе. «Громобой» же пришел в том же отличном виде, в каком вышел из Кронштадта два месяца тому назад. Состояние здоровья команд на них и вообще на всей эскадре превосходно.

Ночью с 4-го числа на 5-ое мы снялись с якоря и имели самый чудный и спокойный переход в Тулон, куда прибыли в 11 часов утра. Я имел свой флаг на «Громобое» и жил в моей прелестной рубке, которую Ты знаешь. «Громобой» – прекрасный фрегат, но не ходок. Под одними парами он больше 8 или 8 1/2 узлов ходить не будет. Это последствие подражания Английского взгляда на винтовое дело. Надеюсь, что суда, которые мы теперь строим, дадут другие результаты.

Прием в Тулоне был совершенно почетный, как подобает нашему Флагу, и притом в высшей степени дружественный и радушный, потому что я нашелся среди старых знакомых. Кроме того, Ты знаешь, что между русскими и французами была всегда какая-то симпатия, которая даже не прекращалась среди войны, но она нигде так явственно не обозначается, как в сношениях наших флотов. Особенно этому помогло долгое пребывание «Палкана» под командою французского адмирала у Далматских берегов.

Наши суда часто плавали и с англичанами, и с датчанами, и с голландцами, но с французами еще никогда, поэтому пребывание «Палкана» под командою адмирала Jurien de la Gravi`ere [226] есть событие историческое. Так французы на это и смотрят, и Наполеон дал поэтому Юшкову [227] Орден Легиона. Весь этот день в Тулоне прошел в официальных приемах, представлениях и визитах, и заключился большим обедом у меня на «Громобое».

На ночь я перешел на «Рюрик», на котором 6-го числа в 7 часов утра мы отправились в Марсель. Там точно так же официальные приемы и обед. Но в промежутке времени я успел съездить осмотреть колоссальные работы новых гаваней, перед которыми работы Шербурга и Плимута выходят детские игрушки. Генерал Заржецкий в прошлом году их изучил в подробности.

Из Марселя мы отправились по железной дороге в 11 часов вечером, ехали всю ночь и весь следующий день, пили кофе в Лионе, завтракали в Дижоне, а к обеду приехали в Фонтенбло, где остановились в Bellefontaine [Бельфонтейне], имении князя Трубецкого, тестя Орленка, который нас угостил с настоящим русским хлебосольством. Тут встретил меня почтеннейший наш Граф Павел Дмитриевич, который, я нахожу, после своей болезни очень постарел.

Он объявил, что Император желает, чтоб я приехал к нему просто во фраке, потому что если я буду в мундире, то он считает себя обязанным встретить меня, как в прошлом году, со всеми Великокняжескими почестями, с войсками и эскортом. Мы так и решились сделать. Переночевавши в Bellefontaine, мы на другое утро (8-го числа) отправились по экстренной машине в Париж, во фраках, белых галстуках и лентах, и со станции железной дороги в карете после поехали в Тюильри.

Император меня встретил внизу в сенях при выходе из кареты, также во фраке и ленте, и поцеловал меня три раза. Вообще, во всем приеме его вместо официальной церемонности был отпечаток дружественности и доброго знакомства, как он был со мною в прошлом году под конец пребывания в Фонтенбло. Поговоривши со мною довольно долго в своих комнатах, он повел меня наверх к Императрице, которая так же мила, как была прежде, и со мной удивительно обходительна.

Вот тому доказательство. Жинка слыхала про особого рода костюм, который Императрица носит за городом для прогулок, и видела обращик в Ницце у Кати. Он очень красив, но я не в состоянии его описать, – предоставляю это жинке. Она мне поручила заказать для нее такой костюм здесь, в Париже.

Вот я про это и рассказал Императрице. Она, видимо, этому порадовалась и вызвалась сама показаться мне в нем на другой день. Действительно, вчера в 2 часа она меня приняла в этом платье, которое ей удивительно пристало, и тут же у меня потребовала мерку жены и объявила qu’elle soignera elle-m^eme la commande du costume! [228]

Не правда ли, как это мило! Из Тюильри я отправился с визитами к Принцу Жерому, который ужасно постарел и осунулся, к Принцу Наполеону, который был очень любезен, много говорил про Варшавское путешествие, об котором сохранил, как кажется, очень хорошую память, потом к Принцессе Матильде, которую не застал дома.

Перед обедом я успел еще сделать визиты некоторым нашим дамам, между прочим Елисавете Михайловне Бутурлиной [229] , которую узнать нельзя, так она исхудала и ослабла. Обедал в Тюильри у Императора, а вечером был в Гугенотах [230] . Вчера день прошел в приемах и визитах. Император был у меня в полдень и довольно долго со мной говорил.

В 2 часа я был у Императрицы, которая меня принимала в своем костюме и потом долго меня у себя держала и была удивительно мила. Вечером был большой обед у Графа Киселева с разными здешними sommitеs [231] , которые все мне старые знакомые и все были в высшей степени любезны. После этого я был в одном из маленьких театров, называемом Les Bouffes Parisiens [232] . Оба вечера после театра я проводил у Орленка, с его милой женой.

Сегодня я еще должен был принимать много разного народа, а в промежутках писал это письмо. В 8 часов вечера мы отправимся по чугунке обратно в Марсель. Вот рассказ нашего путешествия. Теперь мне остается дать отчет об разговорах с Императором. Это очень трудно; передать самые разговоры решительно невозможно, потому что он беспрерывно перескакивает с одного предмета на другой и никакой общей нити не держит.

Поэтому я постараюсь передать только сущность их. Сколько в состоянии ее рекапитулировать. Граф Киселев читал мне депеши свои об его разговорах в Компьене. Разговоры Императора со мною имели совершенно тот же смысл [233] , так что j’aurai pu me rеfеrer aux dеp^eches de Kisseleff [234] . Остается к ним прибавить несколько замечательных отдельных мыслей и фраз.

Так, например, одна из первых была следующая: Plus je pense aux temps dans lesquels nous vivons, et vers lesquels nous marchons, – plus je me prends `a regretter la guerre que vous ai faite. Elle vous a fait beaucoup de mal, et n’a pas fait trop de bien `a la France [235] . Эту мысль он уже и прежде иногда высказывал, но никогда еще не выражал ее, мне кажется, так сильно, как тут.

Если я не ошибаюсь, его к этому побуждает то, что в Итальянской истории ему наш нейтралитет недостаточен, а нужна наша действительная помощь, наша война с Австрией в ту минуту, когда он с ней будет драться в Италии. Между тем по разговорам Твоим с Принцем Наполеоном в Варшаве он видит, что Ты войны не желаешь и в нее не вдашься. По крестьянскому вопросу (об котором он расспрашивал с большим интересом) по состоянию наших финансов он ясно видит, что война для нас не только не желательна, но была бы для нас почти несчастием.