Чтение онлайн

Они с Верой уселись на кухне, разложив лист бумаги, чтобы попытаться сделать схему. Всё, как учили.

— Значит так…, — Лина в задумчивости почесала ручкой лоб, — мы имеем факты. В клубе были…, — и она написала в углу все фамилии, — Перед тем, как доктор попал в околоток, он был в универе. Причём, предположительно, внутри. Возникает вопрос, где и кто его шарахнул по голове. Прямо в универе? Там камеры на каждой лестнице.

— Он пошёл поговорить с Оганкиной.

— Где Поганкино заявление? Что там у нас? Фу… Блин… Вер, у неё, как это… Недоебит? Совсем мозга нет? Папа вроде толковый.

— Острый, — раздался от двери голос Кирсанова.

Павел опирался на косяк двери плечом. Бледный.

— Что "острый"? — не поняла Хромченко.

— Твой диагноз уточняю. Острый недоебит. Снижение когнитивных функции в качестве симптома. Ну и мужик там какой-то. Это очевидно.

— Поясни за версию.

— Смотри, — Кирсанов всё на том же листочке быстро набросал схему. Он, его рост, место удара, — Видишь, что так просто приложить меня этим местом не получается. Если Оганкина только не тайный мастер единоборств. Видишь угол какой? При моем росте получается, что человек или бревном размахивал, но тогда головы у меня бы не было. Или ростом был чуть ниже меня.

— Как ты там вообще оказался?

Кирсанов шаг за шагом, как мог точно, рассказывал, как Оганкина с крыльца кому-то звонила, и как преследовал её по зданию университета. Лина накидывала схему здания.

— Итишкина мышь! Это кто-то из своих. Там тупик. Первокурсники это место называют "конец света".

Павлу сил хватило ровно на рассказ. Он тяжело опустился на стул. Вера подскочила.

— Паш, ты как?

— Надо до травмпункта. Официально зафиксировать. Я поеду в свою, чтобы написали правильно.

Кирсанов потрогал место удара и болезненно поморщился.

— Я с тобой, — выдала Вера.

— Ладно. Все по ступам! Земля, прощай! (из мультфильма "Летучий корабль") — поднялась Лина, — А я пойду бомжика нашего найду. Мутная там история. Он какой-то непростой, а волшебный.

— Да, Лин. Спасибо тебе, — спохватился Павел, — Вам обеим.

— Киви, с тебя бутылка. Шучу. Ты хороший человек, доктор Кирсанов Павел Витальевич.

С собой Веру Кирсанов не взял. Больница ужесточила пропускной режим ещё в пандемию и ослаблять не собиралась.

— Как же ты один?

— Всё хорошо будет. Там целая клиника врачей.

Сколько раз сам Кирсанов обследовал пациентов с черепно-мозговыми травмами, и не сосчитать. Несмотря на самое обычное активное мальчишеское детство, его самого миновала чаша сия ровно до этого случая. Он даже ни разу не ломал себе ничего. И хотелось постучать по дереву, чтоб и дальше так же везло.

Сам себя диагностировать он конечно мог. Но заключение сам себе написать — уже нет. Зная, какие "великие специалисты" попадаются в обычных травмпунктах, решил не рисковать. Поехал к однокурснику отца и своему тезке Павлу Сергеевичу Воронкову. Тот съел не одну собачью свору на травмах, а главное — на грамотно написанных заключениях. И считался отличным травматологом и виртуозом составления медицинских документов.

— И сколько по времени покой? У меня концы с концами в клинике не сходятся. Надо доделывать. Некогда лежать.

— Павлик, ты же знаешь, что точность, это не к врачам. Покой нужен до улучшения состояния. Череп — закрытая коробочка. И я очень не хочу эту шкатулку открывать. Понимаешь? Полежи пять дней. Стабилизируешься. Пойдёшь и доделаешь всё. Вот увидишь, твои результаты за это время не прокиснут.

— Точно пять дней?

— Павлик, — Воронков приобнял Кирсанова, — Как говаривал нам с твоим папенькой профессор Одоевский Михал Юрьевич, светлая ему память, медицина по точности идёт сразу после богословия.

Кирсанов и сам всё понимал. В таких ситуациях покой — едва ли ни главный пункт. А какой покой может быть, когда Веру сначала траванули, а потом ему по затылку съездили? Никакого.

— Ты, Павел Витальевич, обещай мне пять дней. Очень постарайся. Это правда не шутки. Не хочу я потом тебя нейрохирургам отдавать, чтобы они в твоих золотых мозгах ковырялись. А я тебе один подгон пообещаю. Тоже не простой, а золотой. Ко мне приедет спец один московский. Доктор наук. Тематика с тобой близкая. Фёдоров Александр Викторович. Слышал о таком?

— Федотов — слышал. Фёдоров… Нет. Но наверняка отец его знает.

— Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Через неделю у нас будет. Вот и посоветуешься. Лады? А сейчас — покой!

— А заключение?

Воронков помрачнел.

— Ты понимаешь, что тебя целенаправленно стукнули?

Кирсанов кивнул. Понятно, что от текста заключения многое зависит.

— Ты готов потом докрутить всё до конца? Тогда я пишу в самых жёстких формулировках. Но правду и ничего кроме правды. И твой больничный должен быть три недели, не меньше. Чтобы тяжесть вреда здоровью можно было поставить верную. Понимаешь?

Павел понимал. Если он сейчас бодрым сайгаком поскачет в клинику, то, во-первых, никакого вреда здоровью, получается, не причинили. А во-вторых, это может быть потенциально опасно и для него самого, и для пациентов. Но три недели — это чудовищно долго.

— Паш, не кисни, пожалуйста. Послушай добрый совет. Пять дней — будь уж добр, как стойкий оловянный солдатик. Без компьютера и баб. Если ты сам себя не уложишь, есть шансы, что организм уложит тебя. И уже надолго. А потом Фёдоров посмотрит. Может, найдёт "дырки" в твоих данных. А может, ты и сам найдёшь. Всё. Вали. Заключение можно будет забрать завтра. Но не сам, пожалуйста.

Павлу ничего не оставалось как поблагодарить. Пока ехал домой из клиники, всё искал какие-то другие варианты. Но и так, и эдак выходило, что Воронков прав. За три недели у него будет возможность разобраться с Вериным отравлением. А там, глядишь, московское светило пожалует.

Последнее, что сейчас хотелось Вере — это появляться в университете. Видеть лица тех, кто мог её отравить, а потом грязно подставил Кирсанова, не хотелось. У неё, что было странно, не возникало желания плюнуть им в рожи. Хотелось, чтобы эти люди просто исчезли. Перестали бы портить своим существованием этот прекрасный мир.