Чтение онлайн

Рассказывая об этом, Сергей от удовольствия зажмурился и, прижав ладонь к правой щеке, продолжал:

– Мать честная, что делалось! Этот дядя сорвал с носа очки и спрашивает: "На каком основании?" Я отвечаю: "Пишите Бальмонту слезницу!.." Кожебаткин уговаривает дядю, Айзенштадт меня! Вечером мне говорят:

"Сергей Александрович! Эдак мы покупателей отучим! Лучше уже, залезайте-ка на лестницу!.. Мы вас будем, показывать, как достопримечательность Москвы!"

– Конечно, это Кожебаткин сморозил?

– Он!
– отвечает Есенин и с мальчишеским задором спрашивает:- Лихо я?

– Лихо, Сережа!

– Вот тебе и перекуем мечи на орала!
– и он большим пальцем правой руки отправляет свою отороченную соболем черно-плюшевую шапку на затылок.

Я должен сделать пояснение, иначе у читателя может создаться неправильное представление о том, что Есенин вообще отрицательно относился к эстрадным певицам, как {70} к Изе Кремер, в свое время популярной, но распевающей сентиментальные легкомысленные песенки.

Как-то Сергей говорил, что любит народные песни Надежды Плевицкой (Дежки Винниковой) - он во время первой мировой войны не только слушал ее в Петрограде, но и заходил к ней домой вместе с Клюевым, и читал ей свои стихи. Об этом пишет и артистка во второй части своих автобиографических воспоминаний ("Мой путь с песней". М., изд-во "Таир", 1930.).

– У Плевицкой хороши были песни курской деревни, где она родилась, объяснял Есенин.
– Она и выступала в платье курской крестьянки. Я помню ее "Лучинушку", "Лебедушку". Это наши песни, русские!

Теперь из воспоминаний Н. В. Плевицкой известно, что, кроме Есенина, ее песнями восхищался Л. В. Собинов, который даже выступал с ней в дуэте "Ванька-Танька". Высоко ценил ее талант Ф. И. Шаляпин, разучивший с ней песню: "Помню, я еще молодушкой была". К. С. Станиславский учил со, как нужно "настраивать" себя, если нет настроения петь. С. В. Рахманинову так понравилась песня Плевицкой "Белолица", что он написал к ней аккомпанемент. Курскую же хороводную "Румяницы, беляницы вы мои", записанную с голоса певицы, Рахманинов обработал и включил в цикл "Три русские песни" для хора и оркестра, оп. 41 (1926)... (И. Нестьев. Звезды русской эстрады. М., "Советский композитор", стр. 89.).

Конечно, не надо забывать, что Есенин любил и цыганские песни - старинные, таборные. Об этом рассказывал мне приятель Сергея А. М. Сахаров. Слушал эти песни Есенин и в Москве, и в Баку, о чем свидетельствует фотография (1921 г.), помещенная в этой книге. Да и сам Сергей в одном стихотворении рассказывает о приключившемся с ним случае во время его пребывания у цыган:

Коль гореть, так уж гореть сгорая,

И недаром в липовую цветь

Вынул я кольцо у попугая

Знак того, что вместе нам сгореть.

То кольцо надела мне цыганка.

Сняв с руки, я дал его тебе,

И теперь, когда грустит шарманка,

Не могу не думать, но робеть.

{71} Действительно, попугай у гадалки-цыганки вынул Сергею обручальное кольцо. Это было накануне женитьбы Есенина на С. А. Толстой, и он подарил это дешевенькое колечко своей невесте, которая и носила его. Однако следует обратить внимание на последнюю строфу этого стихотворения, в которой поэт сомневается - не отдаст ли нареченная это кольцо кому-нибудь другому:

Ну и что я! Пройдет и эта рана.

Только горько видеть жизни край.

В первый раз такого хулигана

Обманул проклятый попугай.

С. Е с е н и н. Собр. соч., т. 3, стр. 75.

Разве из этих строк не следует, что дальновидный Есенин еще до женитьбы чувствовал непрочность брака с С. А. Толстой? Так и было впоследствии, о чем расскажу потом.

И следует еще раз напомнить, что в юности Сергей обожал песни своей матери Татьяны Федоровны, своих сестер, особенно младшей Шуры. Он и сам, когда у него собирались гости или, находясь в гостях, не упускал случая спеть хором любимые им песни: "Прощай, жизнь, радость моя" или "Нам пора расстаться, мы различны оба" (А. Есенина. Родное и близкое. М., "Советская Россия" 1968, стр. 65.)

Я шел от Пречистенских (Кропоткинских) ворот к Никитским. На бульварах голые деревья стояли по колено в снегу, по мостовой плелись на санях редкие извозчики, покрикивая и постегивая своих отощавших лошадей, а ближе к тротуару москвичи-счастливцы везли на саночках только что выданные учрежденческие пайки. Окна в верхних этажах домов кой-где были забиты фанерой, внизу на стенах клеили манифесты, приказы и экстренные выпуски газет, в воротах, еще обитых досками, продавали полученную по карточкам махорку и газету для цигарок. Напялив на себя две кофты, две юбки, шубу, надев валенки и повязав голову платками, расторопная тетка торговала у Арбатских ворот пшенной кашей: поставила кастрюлю на жаровню, села на низкий стульчик и юбками прикрыла свое торговое заведение.

{72} От Никитских ворот я пошел мимо кинотеатра "Унион" (ныне Кинотеатр повторного фильма) и нагнал Есенина. Он увидел в моих руках стопку книг, журналов, брошюр и спросил:

– Что несешь?

– Я случайно встретился с графом Амори.

– С графом Амори?
– удивился он.
– Зайдем к нам!

Разговор происходил неподалеку от книжной лавки "Артели художников слова", и мы вошли туда. Есенин сказал, что сейчас я расскажу о графе Амори. Кожебаткин в выутюженном, но повидавшем виды костюме, в белой манишке и воротничке, в коричневом галстуке, потер худые руки и пустил первую стрелу иронии:

– Ах, великий писатель земли русской еще изволит здравствовать!

Айзенштадт, сняв очки, склонив голову и приблизив какую-то старинную книгу почти к левому уху, рассматривал одним глазом пожелтевшие страницы. Он тоже был в чистеньком старом костюме, в шерстяном жилете и уцелевшем от довоенных времен черном галстуке бабочкой.

– Нет, эту книгу не возьмем, - сказал Давид Самойлович женщине и ответил Есенину: - Иду, иду!

Я не был подготовлен к тому, чтобы рассказывать о графе Амори. Да и знал о нем немного. В дореволюционное время граф выпускал продолжение романов: "Ключи. счастья" Вербицкой, "Ямы" Куприна, "Похождения мадам X" и т. п.

Я начал свой рассказ с того, что был в общежитии революционного Военного совета у Пречистенских ворот.

– Заходил к старому другу?
– спросил Кожебаткин ехидно.

– Заходил по делу устного сборника, - ответил я, - который веду в клубе Реввоенсовета.

Потом, продолжал я, пошел в буфет общежития, а у меня под мышкой были первые сборники, изданные имажинистами, и рукописные книжечки. Когда я завтракал, ко мне подошел напоминающий провинциального актера мужчина среднего роста, с брюшком, рыжий, с невыразительным лицом и хитрыми серыми глазками. Глядя на мои сборники и книжечки, он спросил, не пишу ли я стихи. Услыхав утвердительный ответ, мужчина отступил на шаг, отвесил церемонный поклон и представился: