Чтение онлайн

{73}

– Продолжатель сенсационных романов - граф Амори.

– Ах, сукин сын!
– воскликнул Есенин так непосредственно и весело, что мы захохотали.

А я, чтобы не растекаться по древу, сказал, что граф повел меня в свой "кабинет", заставленный кастрюлями и бутылками, и дал мне "Желтый журнал", который выпускал после Февральской революции. Есенин взял один номер и прочел вслух:

"Ему, Бульвару, его Разнузданности, Бесстыдству улицы, где все честнее и ярче, чем в тусклых салонах, мои искренние пожелания, мои мысли и слова"...

– Почти манифест!
– проговорил Айзенштадт.

Мариенгоф листал другой номер "Желтого журнала".

– Это не так плохо для графа, - сказал он и прочитал нам: - "Когда мне говорят: вор! плагиатор! я вспоминаю глупую рожу рогатого мужа, который слишком поздно узнал об измене жены".

– Циник!
– произнес с возмущением Айзенштадт.- Наглый циник!

– В философской школе циников был Диоген...
– начал было Мариенгоф.

– Днем с фонарем искал человека!
– подхватил Кожебаткин.

– Диоген был против частной собственности!
– перебил его Есенин.- Жил в глиняной бочке! А вы, Александр Мелентьевич, в плохо натопленной комнате не желаете почивать!

Сергей взял из моей пачки брошюрку "Тайны русского двора" ("Любовница императора"), которую граф Амори издавал в Харькове выпусками с продолжением, пробежал глазами несколько строк и засмеялся:

– Вот разберите, что к чему?
– предложил он.
– "Зина встречается с Распутиным, и, благодаря демонической силе, которую ученый мир определил, как "половой гипноз", приобретает ужасное влияние на молодую девушку";

Мы засмеялись.

– Ты не знаешь, - спросил Сергей, - как настоящая фамилия графа? Пузырьков!

– Их сиятельство граф Пузырьков!
– подхватил Кожебаткин.

Я рассказал, что видел написанный маслом портрет {74} графа Амори в золотой раме: граф в красных цилиндре и пальто, с большой рыжей бородой.

Айзенштадт взял из моей пачки написанный красками от руки плакатик: "Дешевые, вкусные обеды в столовой, напротив храма Христа спасителя, дом 2. Граф Амори"!

– Конец продолжателя сенсационных романов!
– проговорил Давид Самойлович.

Вдруг Есенин спросил, какой знаменитый писатель выпустил первый том романа, а второй подложный издал прохвост вроде графа Амори. Все молчали. Айзенштадт сказал, что кто-то издал продолжение романа Ариосто "Неистовый Роланд". Но это не было ответом на вопрос Сергея, и, наконец, он после большой паузы объяснил:

– Второй подложный том "Дон Кихота" Сервантеса выпустил некто под псевдонимом Авельянеды. После этого вышел второй том "Дон Кихота" Сервантеса...

И он стал с присущей ему горячностью поносить грабителей идей и сюжетов, которые из-за своей алчности и бедности ума крадут, да еще уверяют, что в мире нет ничего нового!..

– Вижу, Сергей Александрович,- заявил Айзенштадт,- вы не зря забираетесь по лестнице под потолок!

– Сергей Александрович хочет, чтоб его кругозор был возможно выше! поддержал его Кожебаткин.

Оба сказали правду: для Есенина книжная лавка художников слова была одним из его университетов. Через мои руки в очень скромной лавке Дворца искусств проходило немало замечательных книг. Во много раз больше поступало их на полки "Художников слова", и, разумеется, Сергей не пропускал их мимо.

Когда я уходил, увидел, что он, взяв с полки какую-то книгу в серой обложке, собирается лезть наверх. Я заглянул на обложку: это были "Персидские лирики", вышедшие в издании Собашниковых в 1916 году. Эту даже по тем временам редкую книгу я видел у Есенина и дома в Богословском переулке. Он сказал мне:

– Советую почитать. Да как следует. И запиши, что понравится.

Я проштудировал переводы с персидского академика Ф. Е. Корша, после его смерти отредактированные профессором А. Е. Крамским и дополненные переводами И. П. Умова. Я вернул книгу Есенину, он, как потом говорила Галя Бениславская, не раз читал ее и знал почти {75} наизусть. Была эта книга у него под рукой, когда он жил в конце 1924 года на Кавказе. Невольно возникает вопрос: неужели там, только пользуясь этой книгой, ни разу не побывав в Персии, Есенин смог написать свои "Персидские мотивы"?

В переводах Корша и Умова персидские поэты названы гак: Саадий, Омар Хайям, Абу-Сеид-Ибн-Абиль-Хейр Хорасанский. Однако в своих стихах Есенин пишет их имена правильно: Саади, Хаям, а город-Хороссан. Более того, у нас долгое время имя героини "Тысяча одной ночи" писалось: "Шехерезада". Есенин правильно называет ее: Шахразада. Достаточно сравнить те книги прозы и поэзии, а также рукописные, которые все же вышли в двадцатые годы, чтобы понять, как много знал Сергей и как глубоко знал то, о чем писал. Следовательно, немало он прочитал и других переводов с персидского, арабского, немало говорил со знатоками Персии, прежде чем создать свой лирический шедевр: "Персидские мотивы".

Пора пресечь вздорные утверждения о том, что Есенин писал по наитию. Впрочем, не надо скрывать и правду: в таких утверждениях есть доля вины его самого. Сергей любил разыгрывать других, и сам любил, чтоб его разыгрывали. Особенно доставалось от него поклонникам и поклонницам. В книжную лавку артели повадилась ходить одна дама, одетая в яркую малинового цвета шубу с беличьим воротником, в красном капоре. Как-то она попросила у Есенина автограф, и он написал ей свою фамилию на титульном листе своего сборника.

– Сергей Александрович!
– обратилась она к нему.
– Скажите, как вы пишете стихи?

Есенин поглядел на нее внимательно, прикинул, что она из себя представляет, и ответил, словно век жил на Оке, растягивая слова и напирая на букву "о":

– Пишу-то? Как бог на душу по-оложит.

– По скольку стихов в день?

– Один раз высидишь пару, другой - пяток!

– Поэмы тоже так?

– Поэмы?
– переспросил Сергей и, войдя в игру, развел руками.
– Позавчера проснулся. О-озноб. Голова пылает. Надел шапку, шубу, влез в валенки. Сел за стол. Писал-писал, рука онемела. Под конец доложил голову на стол и заснул.

– А поэма?

{76}

– Это уж когда проснулся. Читаю, верно, поэма. Называется "Сорокоуст".

Я смотрю на Есенина: лицо серьезное, говорит без улыбки, без запиночки. Поклонница все принимает за чистую монету.

– Но вы до писания советуетесь? Что-то соображаете?
– интересуется она.

– Советоваться? Соображать? Время-то где? Утром книги покупаю, днем, видите, продаю. Потом бежишь в типографию корректуру своей книжки править. Оттуда в "Стойло Пегаса". Только закусишь - выступление. Вот она - жисть!