Чтение онлайн

Опознать не смогли больше половины - месиво, чего ты хочешь. Маялся и мигал на ветру неверный огонь.

Сахарный завод, как и сталепрокатный и пороховой и кирпичный, и ткацкая мануфактура принадлежала отцу попрыгунчика-Альберта.

Жженых мертвецов Сахарного завода так и прозвали в Городе “княжескими леденцами”.

Зарывай, чего уж там, кто разберет своих? Почти что вся заводская рабочая Тестовка на честном слове держится. Оборудование старое, все на ладан дышит, бараки, коровники, окраины, пырей и белая вошь.

Мастера предупреждали, что котлы ни на что не годятся. Цеха ветхие, спичку брось - огонь до неба будет.

Сбылось.

Трупные подводы тронулись. Вдовы босиком месили грязь до Новинского бульвара. Потом одна за одной отстали и растаяли.

Так неопознанных покойников и схоронили в казенном рву на Втором Городском. В лазаретных списках они значились, как “фрагменты тел”.

Доппель- Кюммель тяжело уселся в пролетке, скрипнули рессоры:

– Трогай, мать твою.

Над Тестовской фабричной окраиной скупо, ситцевенько рассвело. Прорисовались над крышами желтые колокольни и голые фонтанные тополя.

Пахло гарью полторы недели. Потом прошел дождь и ничего не стало.

Переход кадра. Средний план.

Сблизив головы над материалами, сидели филер и пятидесятилетний полицмейстер. Барабанили синхронно пальцами по зеленому сукну.

Софочка вставила в зажим чистый лист, прокрутила и снова тюк-тюк-тюк.

Доппель-Кюммель сплел пальцы, продиктовал:

– Донесение за нумером сорок пять. Это тебе на сегодня, Яков. Распивочная “Черемшина”, на Николиной Горке. Дом 15. Это за нищепитательным заведением, на Тестовке. Если сведения не устарели, там нелегальные собираются. И фабричных много вроде. Слушают. Съездишь. Ты у нас пока чистый, тебя на Тестовке ни одна собака не знает, я тебя специально туда не пускал, чтобы не примелькался. Держи, вот тебе талон на обеды в фабричной кухне и пропуск. Оденься неприметно, блузу на складе возьми, не мне тебя учить. Звать тебя Федор Портнов, приехал со станции “Отрадной”, наниматься, раньше в красильне работал. Не напутай.

– Слушаюсь.
– грустно отозвался филер Яшка Маслов. Понурился.

– Что такой смурной?
– спросил Доппель- Кюммель.- Чай не похороны, не первое задание.

– Маня в положении - признался вполголоса филер.- А нас с квартиры гонят.

– То есть?
– густо сдвинул брови Доппель-Кюммель.

Маслов сделал конфузную мину и спрятал глаза.

– То и есть. Во мне как Джек Маслоff проснулся, я сначала мордаша привел. С птичьего рынка. Пегий, криволапый аглицкий, натасканный на сыск, челюсть ковшом. Мужик мне его за двугривенный продал, клялся, что порода. Хозяйка в крик - не желаю говорит вашу животную ни пять минут! Я еле уговорил. Получку всю ей отдал. Как же мне контору частную держать, без бульдога? Но сдох он на третий день. Не пил, не ел, пена из пасти и того. Прямо под кроватью. А через неделю Джек Маню от хулиганов отбил. Ну то есть я ее из драки выдернул, мы от той пивной и утекли по дворам. Вот. Привел я Маню на Проломную. Хозяйка с порога в крик… И все сначала. Пока суть да дело, мы как то ютились, прятались. Перекантовались. А потом Маню знобит, тошнится, я бы к доктору, но грошей - пшик. Ничего, у нас студент сосед снизу… Он ее посмотрел, говорит - ага. И хозяйке тем же вечером донес. Теперь нам хоть в петлю. Хозяйка сказала больше угля и картошки не даст. И чтобы тотчас очистили… А у меня вся получка на бульдога уплыла. Кто бы знал.

– Ну ты и хват… Не ожидал. Ладно, что нибудь придумаем.
– Доппель-Кюммель полез во внутренний карман, выложил на стол пару “красненьких” - Вот на первое время.

Маслов даже руки за спину спрятал.

– Не могу, Илья Венедиктович.

– Бери без разговору, на том свете углями разочтемся. А доктор женский на Введенской заставе практикует, я тебе адрес черкну.

Маслов на купюры даже подул, сложил, тиснул судорожно, как человек, который такие деньги видит раз в год, под отпоровшуюся подкладку пиджака.

– Спасибо. Задание уяснил. Но есть еще кое-что - тут филер забегал по обыкновению от фикуса к барышне и обратно - Сурприз! Можно мне на Тестовку напарника взять? Третий час в коридоре мается. Мы в курилке познакомились. Дельный парень.

– Какой еще парень?

– Чистая душа! У меня на людей - нюх! Этот не подведет. А дело опасное. Мне одному не сдюжить.

– Ну, зови…коли так.
– с сомнением поддался Кюммель.
– Посмотрим.

Яков Маслов распахнул дверь, крикнул:

– Просят!
– махнул рукой против солнечного полотна из немытого окна.

Танцевали в сиянии дверного проема пылинки.

И Доппель-Кюммель увидел все, что должен был увидеть.

Переход кадра. Средний. Наплыв в крупный

– Гаф!
– бухнула с порога чужая собака и заныла - Уууу! И снова - Гаф-ф!

– Цыц, Жулька! Фу, к ноге. Свои.
– раскатисто скомандовал молодой ломкий голос.

Прямо из заоконного жаркого апрельского света шагнул в кабинет полицмейстера великан - головой чуть не в потолок, сразу стало тесно среди шкафов, фикусов и портретов.

Тесно и светло.

На крепкое запястье намотан драный поводок в узлах. Потертая зеленая куртка из крашеной чертовой кожи скрип-скрип на широких плечах. Крест накрест на груди белые ремни - один от армейского планшета, второй от оплетенной фляжки защитного цвета.

Остолбеневший полицмейстер уперся взглядом в медную пряжку, медленно поднял голову, округлил брови.

– Так. Архангел Михаил на мою голову…. Все. В отпуск.

Ряд студенческих пуговиц. Открытый белый воротник. Физиономия лопатой - веснушки на щеках будто йодом часто выжгли. Глазищи телячьи, янтарные. Белозубая широкая улыбка. Иконное греческое золото коротких кудрей - пожарным и рождественским сиянием вокруг тяжелой головы.

Царевич-кудрявич, Иван-дурак, его бы раздеть, оштукатурить - и в качестве голого Давида воткнуть посередь клумбы в городском парке - загляденье выйдет.

– Ваше Превосходительство! Разрешите доложить! По вашему приказанию прибыл! Януш Каминский - БелгА!

Ударение на последнем слоге “Га!” он гаркнул так гулко, что полицмейстер пригнулся и пробормотал:

– А был приказ? Януш… Поляк что ли?

– По отцу!

– Погоди. Ты кто такой есть?

– Стажер - не изменяя улыбке, отозвался верзила.
– Из Академии. Я кинолог. К Вам направили на практику. Я уже все бумаги в канцелярии заверил!

Переход кадра

К штанине Януша жалась горбатая сука-страстотерпица. Чистокровная беспородная. Длинные желтые ноги, мусорный хвост между задних ног, вислые уши-тряпочки, язык набок, в носу сопля, в карем глазу - слеза горькой вдовицы, второго глаза нет.

Зато на шее у суки наверчен был суконный слюнявчик, утыканный медалями и значками. Сука в немыслимой позе почесала правой ногой левое ухо. Медали навязчиво бренчали. По полу сквозняк гонял пуховые клоки подшерстка - сука сильно линяла.

– Моя Жулька.
– сияя, сообщил Каминский-Белга, хотя его никто об этом не просил - Вы не смотрите, что она пожилая. У нас паспорт есть. Четыре грамоты . Она на всех испытаниях первые места брала. Нюхливая и хваткая, как черт. Глаз потеряла на боевом задании семнадцать лет назад. Сам Рубинчик в нее стрелял! Ветеранша.

– Уууууммм….
– подтвердила сука, прогнула спину и напрудила на паркет.

Тюк… - запнулся ремингтон. Софочка ниже опустила голову и прикусила кончик косы, пряча улыбку. И тут же “тюктюктюк!” - поспешно взорвались клавиши.