Чтение онлайн

В чаепитии участвуют:

Мартовский заЕц - молодой автор поэзоневроза-дилогии : “Экстазы Марсельезы” и “Аденоиды содомизма”

Безумный шляпник - юный автор сборника “Заикаканье”

Соня - несовершеннолетняя автор - спортсмэнка и суфражетка, пожелавшая остаться неизвестной и ныне и присно и вовеки веков - автор романа-трилогии ” Лизочка: сэксуальная пантэра”.

ЖДЕМ! ЖДЕМ! ЖДЕМ!”

Общий план. Интерьер. Наплыв. Детали

Каменный подвал, длинный и неуютный, как ангар вагонного депо, крыша сводчатая, какие-то трубы под потолком, разводы селитры, тусклые керосиновые лампы, адски накурено - и лампы сквозь папиросное марево, как желтые глубоководные медузы, смертельные реснички тропических росянок - ссаный насекомый свет.

По сырой зернистой штукатурке - аляповатые сочные росписи-фрески, какие-то грандиозные носы, петлистые уши, вазы с фруктами, розовощекие голые бабищи хороводом над головами посетителей, греческие пастушки мужского пола с вареными коровьими глазами, лошадиные головы, слоновьи цветы и золотые китайские птицы: все это хищное нарочное, оранжерейное так и прет из стен напоказ.

Каждый жирный малярный мазок - как шлепок по мясистой ягодице.

Людно и говорливо. Шиньоны со шпильками, лысины, проборы.

Овалы столиков, крахмальные куверты, алого бархата сборные шторы, золотые яблочки-ароматички, аквариумы с золотыми пуассонами, белейшие фрачные пластроны и шляпки-неведимки с перьями лирохвоста, офицерские погоны (откуда бы) и слепой отблеск стекол пенсне.

На столиках прямо в горлышки бутылок воткнуты свечи - фитильки на сквозняке клонятся влево.

Сутулый студент закурил. От его “собачьей ножки” - прижгла свою пахитоску дамочка с прошлым - и откинула длинную ладонь с длинным мундштуком и выпустила длинный столб дыма из ноздрей, сама длинная, как латинская буква “X” в тисках китового уса.

“Безноженька” открыта совсем недавно - и верно, раньше в погребе этом помещался винный склад, еще шуршит на керамиковых плитках пола солома….

Еще не разрушены грубые дощатые полки для номерных бутылок, еще царит сырость и селитра в углах.

И безноженька имеется - она встречает гостей у испода крутой лестницы: девка-культяпка с испитым лицом - косы вокруг головы, на тяжелой груди - блузка в крупный горох. Инвалидка-обрубок воткнута в ящик на колесиках, ноги у нее отняты кажется по самый зад, но она весела, дебела, пьяна - бывшая фабричная Клавка.

Ее наняли на вечер для развлечения и она слабо понимает, где находится, но ей здесь тепло и не бьют.

Рядом с Клавкой водит смычком по кошачьим кишкам скрипач, нажаривает для смеха местечковый танец “маюфес”, других он не знает, обычно играет на свадьбах.

Клавка, половина человека, хохочет, жует, кроша, капустный пирог. В ложбинку меж творожных грудей тиснута початая “чекушка” водки.

Мимо распухшей рожи Клавки-безноженьки мелькают по ступеням вниз брючные ноги, мужские туфли, точеные каблучки, капризно присборенные дамские туалеты, хитро подкованные острия лондонских тростей.

Со звоном и шелестом гости швыряют монетки и купюры в круглую картонку.

Кто-то уронил сосательную конфетку в розовой бумажке.

Клавка булькает зобатым горлом.

Скрипочка пилит.

Хорошо! Жарко! Еще!

Средний план, с переходом на крупный и диалог

Шляется меж столиками, городского разлива звезда - Лиличка Магеллан в страусиных бальных перьях, поэтесса с пекинесом в шелковой авоське - вся порыв, вся - мигрень!

Теплый финьшампань дремлет в богемских хрустальных бокалах-лилиях. Лиличка бледна, как гипс. Пекинес спит. Он привык ко всему.

– Милые! Я с вами! Сколько молодых лиц! Я все мучилась, мучилась, пойти - не пойти, и вот вырвалась! Душный быт, будни, проза! Вавочка! Вася! Умоляю!

Лиличка повисла на плече коренастого молодца и вопит на весь зал:

– Вава? Ты еще не вывел угри? Ах, ты, моя морда дорогая! Без обид и конфуза - что естественно, то не стыдно! Гарсон! Папиросу и водки со льда! Мексиканский перец и лимон! Вава, Господи, как я рада! Целоваться, сейчас целоваться!

– Иди домой, фригидная!
– потрясает мускулами поэт Вава и стряхивает даму в проход меж столиками, как столбик пепла.

– Миноги в горчичном соусе! Филе миньон! Два! Литовский хлодник! Повторить! Потофе на пятый столик!
– надрывается официант у кухонной двери.

Возятся двое служителей у сцены-подиума, как и вся обстановка здесь, сколоченной наспех.

Вава Трэвога, злокачественный юноша призывного возраста в люстриновом пиджачке и розовом чепчике, влез на шаткий столик близ пианино.

Рявкнул:

– Вот вам! Разложение старых форм! Молчать не могу - и не буду и не буду и не буду!

И рубя ладонью дымчатый воздух подвала выкликает Вава, краснея одновременно скулами, висками и розовыми оборками чепчика:

– О подруга моя, прислуга, молчи!

Ароматы рейнвейна, этуаль из оркестра…

Не весталка, не весть чья невеста! Но вести

Дурные разносят по весям…

Врачи!

О двенадцать убитых - тринадцатый я,

Распряженный фиакр, Опорожнен фиал.

Флер д оранж, и букетик фиал

Так убийственно мал!

Я - Сахара, Самум, Революция, Нация, Шторм.

Я на цыпочках эльф, заглянувший в ничто…

Чтобы что!

Смерти по горсточке в каждый рот,

Был я ангелом - стану - крот!

О, подруга моя, прислуга моя, умрем…

Тыкывык! Кубода, кубода! Гумц!Гумц!

Лабада, любода, бебека, лебезяй!

Ям, ням, мамана, убубу!

Убубу лебедей!

Лебедей!

Где??? Прыщ! Хвощ, борщ, дощщ, мощь!

Катерпиллер!

Дыррррр! Мрак! Бряк!

Мяя-кушка! Пы-ыпочка! Ё-олочка!

Тинь-тинь - трах!

Квак!

Поэта Трэвогу стащили со стола за ногу, поцеловали сразу две фрикаделистые курсистки, а у них в глазах - синева, а грудки колышутся едва.

Сквозь дым контрабандного индийского сандала и папирос первого классу “Тибет” от столиков доносятся вялые клики:

“Браво, Вава, жарь до пеплу!” “Так им и надо!” “Все равно все пьяные!”.

И тут же затолкали Ваву и забыли, следующий претендент занял внимание публики.

– Я правнук Царя Ирода! Мне две тысячи лет!

– бронированный подросток Бугай Гаевский в канареечной кофте с колоссальным лиловым бантом взгромождается бутсами на сцену, раскланивается бритой головою. На брпоблестящем черепе - крест - накрест телесного цвета пластырь. В руке - половник с дырками.