Чтение онлайн

Породистый, как сеттер, седок в офицерском кителе в фуражке с белым околышем остервенело крутил педали, дзинг-дзанг - заливался звоночек с язычком.

Альберт замер враспор в дачных сетчатых дверях.

– Я же просил! Не здесь! Отец узнает, будет все!..

Бицикл зашатался и рухнул со звоном, круша горшки.

Офицер, дергая локтями, выпутался из его цепей и спиц.

В ледяном серебре ведерка потела в колотом льду бутылка “клико”.

Хлопнула в потолок пробка. Офицер выкатил черносливные глаза и, обливаясь, выпил из горла пену.

Дмитрий Адлер грузно сел на качели - пискнула доска.

Оправил белую полоску на галифе.

– Я уезжаю на фронт. Как Байрон.

– Какой фронт? Войны нет нигде…

– Всегда где-нибудь есть война… Кафры против туарегов. Какая разница? Я - мертвый человек.

– Митька, не дури!
– Альберт срыву перехватил качели, удержал.

Дмитрий Адлер набело прочертил кавалерийскими каблуками метлахскую плитку.

Глупо улыбнулся.

– Хочешь - плюну? Я могу. Я мертвый человек. Ты сделал меня чудовищем… Четыре года с тобой в аду.

Он протянул липкую бутылку -

– На, пей. Пей теперь со мной таким. А я все-таки плюну в тебя. У меня порок сердца. Вот тебе, гнида.

Офицер жидко плюнул. Мимо. Закрыл лицо ладонями. Блеснули кольца, как зубные мосты.

Альберт погладил его по бедру:

– Митенька, не буянь, иди спать… Тебе постелят в гостевой. Поговорим после.

– Не тронь, ты погубил меня. Мне больно! Я мертвый человек.

Альберт - мелкотравчатый, взъерошенный, с нездоровой оттенью под глазами, концы сорочки по заячьи торчат из штанов, черные точки утренний щетины на левой щеке, рявкнул рваным фальцетом, отвалил маленький женский подбородок:

– Стоять! Смир-рна! Руки по швам!

Офицер вскочил. Доска качелей тюкнула его под зад.

Шатнулся, схватил приятеля за плечи - Дмитрий был выше Альберта на полголовы.

– Ты дразнил меня птицей… на букву “Пэ”? Павлин, пеликан, поползень? Зеленый жесткий томик Брэма… С гравюрами. Тиснением и золотым обрезом. Так удобно подстелить книгу под затылок или крестец. А потом ты листал и смеялся… Перегибался через меня и просил закурить. Постель расстелена. Простыни скомканы. Окно распахнуто, весна. Сперматический запах каштанов. Ванильный сахар на безымянном пальце… Дай облизнуть…

Но птица, птица, я не могу вспомнить мою птицу на букву “Пэ”!

– Пингвин - убито напомнил Альберт - Скажи добром, что стряслось? Ты никогда не пил до адмиральского часа. Надо же было так налимониться, твое высокоблагородие…

Офицер скомкал в кулаке белый сахарный платок, поднес к губам, кашлянул и эффектно промакнул невидимую кровь с уголка рта.

Усмехнулся:

– Я трезв. А… так ты действительно не читаешь газет?

– Пингвин! Будь ангелом, не будь какашкой. Давай по существу.

– Милый, я - Иуда. Я ювелирно предал тебя. В кабаке. Под утро. Я рассказал все. Без остатка. Самому грязному, самому мерзкому, самому низкому! Чистосердечно. Меня рвало правдой и подоплекой. И если ты еще раз назовешь меня пингвином, я удавлю тебя вот этими голыми руками.

– Кому ты проболтался?
– попросил Альберт - Бога ради, Митя, имя!

– Эдуард Поланский… Еврейчик из ресторана.
– офицер Дмитрий мазнул языком за щекой, обвил слабой рукой розовые цепи дачных качелей - Я совершил телефонный звонок в ночную редакцию. Его зачислили в штат. Он строчит мерзости в газеты под псевдонимом “Гражданин”… С моих слов.

– Пингвин. Ты долдон, - заметил Альберт и сел в плетеное кресло качалку, вынул из лаковых туфель ступни в белых носках, улыбнулся, как зарезанный арбуз.

– Что теперь прикажешь делать?

Офицер серьезно ответил:

– Предлагаю двойное самоубийство. Сначала я застрелю тебя, а потом застрелюсь сам.

– СтарО. Что-то мне подсказывает, что во второй раз ты промахнешься. Еще есть идеи?

– Поедем к Антону играть в безик и пить кофе с миндалем, а после полуночи на острова…

Альберт прикрыл глаза и глухо выдохнул.

– Это все?

– Все… - смутился Адлер.

– Вот и прекрасно. Езжай, Митя, проветрись.

– А ты?

– Ни в коем случае. Дела.

– Какие дела?

– Скверные. Керосином пахнут. Ах да, еще, Митя. Будь добр, больше домой ко мне без спросу не езди. И телефонировать не надо. И под окнами не тряси своими купидонами, Бога ради. Maman на курорте, отец в нервах, ты - “на фронте”, я - как ведется, в дерьме.

Офицер поправил фуражку на лакированной голове. Скорбно округлил мокрый рот:

– У тебя вместо сердца кусок сырого мяса!

– Мерси.
– Альберт взял из вазы на столике ириску, сунул в рот, пожевал и невнятно крикнул:

– Федор!

Из лиан и баньянов вынырнул ливрейный.

– Пвоводи гостя.

+ + +

Будничный обеденный зал в нижнем этаже гостиницы “Новая Аркадiя”. Обстановка средней руки, куверты дешевые, заполдень здесь закусывают мелкие чиновники, судейские секретари, страховые агенты, репортеры и господа без определенных занятий и материальных средств с навязчивыми глазами. Они подходят к чужим столикам и быстро шепчут:

– Презервативы, бумага японская, бюстгальтеры французские, мерлушки, корсетные кости, пудра, необандероленный табак мелкий опт интересуетесь?

На отказ деляги не обижаются, а торопятся дальше и снова нагибаются над чьей-то лысиной, склоненной над горшочком солянки:

– Иглы патефонные, открытки пикантные, репс, фай-де-шин, греческое мыло, повидло сортовое?

Изумленная лысина роняет в горшочек скользкую маслинку.

За столиком у пыльного окна прилично кушает репортер Эдуард Поланский. За воротник заложена крахмальная салфетка.

Он любовно разваливает вилкой на две половинки порционную навагу. В кружке млеет прожженное солнцем пиво.

Блинные довольные щеки, клякса усиков.

Два ловкача в шляпах и одинаковых верблюжьих пальто придвинули стулья к столу репортера, один шепнул, интимно взяв едока под локоток:

– Приятного аппетита. Прошу не совершать шума.

Второй бережно вынул из за воротника репортера салфетку, сложил и бросил поверх рублевку с мелочью.

Обед закончен и оплачен.

– Господа…. Я бы выразился… закипел Поланский, но один из ловкачей мгновенно и точно воткнул ладонь под ложечку - Кхрряяхях… - Поланский выкатил белые глаза из орбит, двое подхватили его, как тюк, и крепко вывели в дверь.