Чтение онлайн

«Мраморная столешница, аромат cafe cr`emes, запах утренней влажной уборки и удача – вот и все, что тебе было надо», – заявлял он [267] . Все перечисленное – и конский каштан с кроличьей лапкой как талисманы на удачу. Писатель с легкостью мог просиживать в кафе часами. «Никто бы не выставил вас вон и не сказал: „Если хотите остаться здесь, закажите еще что-нибудь“», – вспоминал поэт и экспат Арчибальд Маклиш. – «Так во Франции не делается» [268] . Подобные кафе были подарком судьбы для тех, кто нуждался в уединенном рабочем кабинете, но не обладал необходимыми средствами.

Неглупые знакомые быстро сообразили: от Хемингуэя лучше держаться подальше, когда он сидит на террасе «Клозери» и строчит карандашом по бумаге. Позднее он шутил, что на время работы превращается в «слепую свинью» [269] . Хорошо еще, что «Клозери» не успели облюбовать те же толпы экспатов, которые постоянно осаждали «Дом» и «Ротонду». Но к сожалению, оба этих кафе располагались на том же бульваре неподалеку, и Хемингуэю порой приходилось считаться с теми, кому не хватило мест в двух других. Большинство людей сочло бы подобные вторжения «профессиональным риском», сопряженным с работой в кафе, однако Хемингуэй воспринимал как враждебный акт любую попытку отвлечь его, которая «пакостила» его работе. С теми, кто мешает работе, нужно быть «беспощадным», всякий, кто прервет написание лаконичной и ритмичной фразы, может рассчитывать на приветствие вроде: «Какая нелегкая тебя принесла, сукин сын?» [270]

Это были отнюдь не праздные выходы в свет. Хемингуэй чувствовал, как нарастает напряжение. Он твердо решил посвятить писательству все свое время, работа просто обязана была принести прибыль как можно скорее, а сочиненных им текстов насчитывалось пока слишком мало. В Париже, как и в новостной редакции «Toronto Star», стиль Хемингуэя никого не оставлял равнодушным. Одни считали его произведения «великолепными», другие «брезгливо морщились», вспоминал писатель Малькольм Каули. Так или иначе, он сделался чем-то вроде младшего божества на Олимпе [271] . Поддержку ему оказывали правильно выбранные люди, Хемингуэй был честолюбивым.

Какими бы многообещающими и захватывающими для посвященных ни были его тонкие книжечки, изданные Робертом Макэлмоном и Биллом Бердом, они практически не укрепили материальное положение Хемингуэев, которые едва сводили концы с концами теперь, когда ко всему прочему прибавились расходы на ребенка. Парижские книги Хемингуэя не произвели фурора и среди крупных американских издателей и критиков. «В наше время» вышел в свет в марте 1924 года; Берд планировал издать эту книгу тиражом 300 экземпляров, но примерно треть тиража оказалась испорченной, а это означало, что для продажи пригодно лишь 170 экземпляров [272] . (Справедливости ради следует отметить, что Берд первым признал: книгоиздательство для него лишь хобби). То есть теперь у Хемингуэя было две изготовленные практически кустарным способом книги общим тиражом 470 экземпляров – мало по любым меркам, особенно для того, кто всеми силами стремится к коммерческому успеху. Лишь немногие критики в Штатах заметили появление этих книг. Критик из нью-йоркской «Herald Tribune» счел обе книги в целом вторичными с редкими проблесками оригинальности, что, вероятно, было хуже, чем если бы он всецело игнорировал их.

«Бертон Раско сказал, что в сборнике „В наше время“ ощущается влияние кого бы вы думали? Ринга Ларднера и Шервуда Андерсона», – жаловался Хемингуэй Эзре Паунду [273] . Уже не в первый раз его стиль сравнили со стилем Андерсона. Это раздражало Хемингуэя, ведь еще во времена Чикаго он критиковал прозу Андерсона.

И как будто настойчивое стремление преуспеть было недостаточно сильным, на Хемингуэев снова обрушилась беда – на сей раз, весной, ее мишенью стал скромный трастовый фонд Хэдли. Супруги пришли к выводу, что их трастовая компания слишком консервативна, и передали фонд в управление мужу подруги Хэдли. Этот эксперт не только ополовинил капитал фонда, но и оставил Хемингуэев совсем без дохода на несколько месяцев. Хемингуэй терял драгоценные часы, пытаясь выяснить судьбу потерянных средств, но в итоге супруги оказались в полной растерянности и почти разоренными.

«Тогда у меня был период „полной нищеты“», – позднее рассказывал Хемингуэй другу. По его уверениям, денег не хватало даже на молоко для ребенка. «Я выпрашивал наличные у приятелей. Даже одолжил тысячу франков у своего парикмахера. Приставал к иностранцам. По-моему, в Париже уже не осталось ни единого су, на который я бы не позарился» [274] .

Хемингуэй начал реже есть. Париж – пытка для голодного, особенно если он предпочитает работать в кафе. Позднее он признавался, что даже ловил голубей в Люксембургском саду и нес их домой, к семейному столу.

Известие о бедности Хемингуэев облетело весь город. Ходили слухи, будто Бамби укладывали спать в ящике комода [275] . В поисках еды подешевле Хэдли обходила весь город – ежедневная задача, вероятно, особенно угнетающая из-за протертых до дыр подошв. Новые подметки были непозволительной роскошью. Семья пользовалась общественной баней у реки. Чувство вины не покидало Хемингуэя, который мог бы облегчить положение семьи, вернувшись к журналистике, но он хранил верность своему замыслу. Хэдли никогда не жаловалась, и от этого Хемингуэй ощущал себя еще более виноватым.

«Того, кто занимается своим делом и получает от него удовольствие, бедность не угнетает», – говорил он [276] .

Семья отказывалась принимать жесты милосердия. Жена Билла Берда заказала своей портнихе платье для Хэдли, одежда которой превратилась в лохмотья. От смущения Хэдли разрыдалась и не стала носить новый наряд [277] . Они с Хемингуэем не считали себя бедными или ущербными: позднее он писал, что в действительности они ставили себя выше более состоятельных сверстников, кто по своей глупости не подозревает о простых радостях жизни. В отличие от них Хемингуэи искали роскошь в самом необходимом, наслаждались сытной крестьянской едой и теплом друг друга ночью под одеялом.

Однако голод продолжал терзать Хемингуэя круглые сутки. Даже когда им с женой удавалось поужинать, ощущение голода не исчезало. Не пропадало оно и после того, как пара предавалась любви в темноте. Голод будил Хемингуэя по ночам, когда Хэдли мирно спала рядом с ним, озаренная лунным светом.

Его голод имел мало отношения к еде, и он был утолен, лишь когда Хемингуэй достиг цели.

Подобно небольшим издательствам, литературные обозрения стали модным увлечением в кругу парижских экспатов. Большинство этих публикаций были, как выразилась Сильвия Бич, «увы, недолговечными, но неизменно примечательными» [278] . В январе 1924 года этот список пополнился еще одним пунктом – журналом «transatlantic review», которым руководил британский писатель и литературный редактор Форд Мэдокс Форд, прибывший из Лондона [279] .

Форд и Эзра Паунд были давними приятелями и соратниками в борьбе во имя модернизма, и теперь Паунд помогал Форду войти в парижское «сборище», пока издание готовилось к выпуску. «Я никогда не читал [Форда], – вспоминал Роберт Макэлмон, – но был готов поверить словам Эзры Паунда о том, что он „один из нас“» [280] .

Вести о приближающемся выпуске первого номера нового издания дошли до Хемингуэя минувшей осенью, когда он еще надрывался, работая в Торонто. Хемингуэй написал Паунду и предложил к публикации текст, озаглавленный «О, Канада». (Тема предлагаемой публикации – насколько в Канаде «дерьмово») [281] . Паунд в свою очередь уговаривал Хемингуэя вернуться в Париж и занять пост главного редактора нового издания. После возвращения Хемингуэя он познакомил его с Фордом в своей студии. Хемингуэй произвел на Форда яркое впечатление тем, что прошел к месту их знакомства, изображая бой с тенью, как вспоминал Форд, а тем временем Паунд объяснял, что Хемингуэй – автор стилистически лучшей в мире прозы [282] . Пораженный Форд назначил Хемингуэя на должность своего заместителя в «Transatlantic Review».

Это сотрудничество с самого начала было чревато проблемами. Во-первых, Форд не платил Хемингуэю, и данное обстоятельство почти гарантировало острое недовольство. Во-вторых, хотя Форда и чтили как писателя, он тем не менее мог быть бесспорно смешным. Казалось, Форд был обречен стать персонажем язвительной пародии Хемингуэя [283] . Из-за полноты и светлой щетки волос, свисающей на нижнюю губу, Форда часто сравнивали с моржом. Попасть в его объятия было все равно, что оказаться «тостом под яйцом-пашот», по словам одного писателя [284] .