Чтение онлайн

Все эти насмешки, похоже, не оказывали негативного влияния на самооценку Форда. Подобно Гертруде Стайн и Эзре Паунду, Форд видел себя в роли руководителя современной литературы и наставника молодого поколения. «Он всегда был щедр, особенно по отношению к молодым писателям, зачастую даже слишком щедр», – вспоминал Шервуд Андерсон [285] . И как Стайн, Форд не упускал случая провозгласить себя гением [286] . Отучить его от пристрастия к самовосхвалению не представлялось возможным: «Издатели и редакторы рвались работать с ним, – объяснял Андерсон. – Просыпаясь утром, он заставал их в количестве не меньше дюжины, ожидающих на его крыльце. В воображении Форда они действительно располагались там лагерем» [287] .

«Воображение» Форда являлось причиной бурных споров среди членов «сборища». В городе он быстро приобрел известность своей постоянной ложью [288] . «Форду повезло вообще не иметь памяти: он ничего не помнил так, как было на самом деле», – рассказывал один экспат [289] . В большинстве случаев выдумки Форда были причудливы и безвредны. Шервуд Андерсон вспоминал, как однажды Форд приглашал его в один из своих домов в Пенсильвании: «Он подробно описывал дом – вид с террасы, сад, яблони на склоне ближайшего холма… красивое убранство и целую свиту слуг» [290] . Единственной загвоздкой было то, что этот дом не существовал, а если такой и был, то принадлежал не Форду. Вечером Форд предложил Андерсону погостить еще в двух вымышленных домах – во Флориде и в Калифорнии.

Нового заместителя Форда ничуть не забавляли его фантазии. Впоследствии Хемингуэй утверждал, что Форд лгал и в денежных вопросах, а это было немаловажно для начинающего автора, с трудом сводившего концы с концами. Эта склонность, продолжал Хемингуэй, подпортила их отношения, хотя некоторые фантазии Форда были безобидными – например, когда он пытался убедить Хемингуэя, будто однажды пересек юго-западную часть территории Америки вместе с пумой [291] .

Редакция «Transatlantic Review» занимала тесную галерею в помещении издательства Билла Берда «Three Mountains Press» на набережной Анжу. Потолок возле рабочего места Форда возвышался над полом всего на полтора метра; Форд и его секретарь постоянно ударялись об него головой. Хемингуэй редко втискивался в это пространство, и не только потому, что оно было тесным, но также из-за дыхания Форда, «более смрадного, чем в фонтане кита», как сетовал Хемингуэй. Вместо того, чтобы сидеть в редакции, он редактировал рукописи на берегах Сены. Это вполне устраивало Форда, который с подозрением относился к своему заместителю.

«Он является ко мне, сидит у моих ног и поет мне осанну, – рассказывал он Гертруде Стайн. – И мне становится не по себе» [292] .

Однако тексты Хемингуэя ему понравились. «Я не успел прочитать больше шести написанных им слов, как решил публиковать все, что он только прислал мне», – писал Форд [293] . Он с готовностью включил новый рассказ Хемингуэя «Индейский поселок» в апрельский выпуск 1924 года. В том же номере появились рецензии на сборники «В наше время» и «Три рассказа и десять стихотворений», написанные секретарем Форда; в них воспевалась лаконичность прозы Хемингуэя [294] .

Благодаря новой должности и приобретению еще одного покровителя и издателя в одном лице, Хемингуэй стал, как позднее заметил писатель Джон Дос Пассос, «фигурой из верхней Валгаллы литературного Парижа» [295] . Но вскоре возобновил отчаянные стремления завоевать новые территории. Крупные издания на родине по-прежнему отказывались публиковать его. «Я начал писать хорошие вещи, как и обещал себе, – вспоминал он. – Однако каждый день отвергнутые рукописи просовывали в щель в двери» [296] . Хемингуэй признавался, что плакал, читая уведомления об отказе. Он жаловался Форду, что нужны годы, чтобы заработать себе репутацию.

«Чепуха, – возражал тот. – Вы в два счета сделаете себе имя» [297] .

Но перспектива сделать себе имя «в два счета» представлялась слишком долгой Хемингуэю. Он знал: ему есть что сказать, верил, что сумеет выразиться иначе, лучше, понятнее, чем кто-либо другой. Требовался лишь доступ к широкой аудитории. До сих пор зарисовки и рассказы, какими бы блистательными они ни были, не открыли перед Хемингуэем двери, в которые он стремился войти. Пришла пора повысить ставки.

«Я сознавал, что должен написать роман», – вспоминал он [298] .

Об этом Хемингуэй знал уже давно. Ведь он собирался строить свою карьеру с романа, но после того, как Хэдли потеряла его дебютное сочинение на Лионском вокзале, почти не предпринимал попыток восстановить его или начать новый. К его возрасту все успевают сочинить роман, твердил себе Хемингуэй, а ему уже 24 года, время практически ушло, а крупного произведения, подписанного его именем, по-прежнему не существует.

Однако перспектива начать полномасштабную книгу выглядела устрашающе. Еще несколько лет назад Хемингуэй делился с Хэдли своими идеями романов, а теперь вдруг эта форма стала представляться ему немыслимой. Писательство слишком осложнилось с тех пор, как он прибыл в Париж. Хемингуэй уже не рассчитывал «выехать» за счет наивной легкости, его подход стал более обдуманным и трудоемким. Было и без того непросто каждый день складывать слова в абзацы, а тем более связать сотни слов в крупное модернистское произведение в прозе.

«Буду откладывать [написание романа], – решил Хемингуэй, – пока потребность не станет сильнее меня. Я примусь за него тогда, когда невозможно станет заниматься ничем другим, когда у меня не будет выбора».

В общем, он просто решил подождать – «пусть нарастает напряжение» [299] .

Подобно Гертруде Стайн, Форд Мэдокс Форд вскоре стал принимать у себя членов «сборища», хотя вечеринки у него получались определенно более шумными. Сильвия Бич побывала на одной такой вечеринке, которую Форд и его жена устроили в просторной студии; присутствующих угощали пивом и сыром, аккордеонист играл громко и визгливо. Форд вышел встречать гостью босиком; он заставил Бич разуться и закружил ее в танце – впрочем, в паре с Фордом, по словам Бич, «это были скорее скачки, чем танец» [300] . Он устраивал также званые вечера в дансингах (bal musette), в том числе расположенном под сомнительной первой квартирой, которую Хемингуэи снимали в Париже на улице Кардинала Лемуана.

По четвергам Форд собирал гостей на чай в тесной редакции «Transatlantic Review». Эти чаепития носили более литературный характер, чем его танцевальные вечера, и гости из числа голодающих артистов постоянно посещали их. «Голодные молодые таланты подкрепляли силы пышными оладьями и сандвичами, сдобой с орехами и сливовым кексом, – возможно, это была единственная их еда за весь день», – вспоминала одна из посетительниц. Наряду с деликатесами Форд раздавал литературные советы: «Наблюдайте, слушайте, вычеркивайте, шлифуйте, публикуйте», – наставлял он [301] .

Хемингуэй редко бывал на чаепитиях, хотя Хэдли нравился Форд и доставляло удовольствие общение с его женой-художницей, Стеллой Боуэн, которая однажды набросала забавный портрет Форда, с разинутым ртом, уснувшего на стуле [302] . Но той весной Хемингуэй тоже явился на чай к Форду и познакомился с еще одним редактором и писателем-экспатом Гарольдом Лебом. Эта встреча круто изменила жизнь обоих.

«Он робко и обезоруживающе улыбался и, похоже, не интересовался другими гостями», – вспоминал Леб. Хемингуэя он счел отличным и непритязательным молодым человеком. «Я и не надеялся встретить американца, которого ничуть не испортила жизнь в Париже», – добавлял он [303] .