Чтение онлайн

Яся дремала у порога, и если кому-нибудь нужно было выйти, приходилось через нее перешагивать.

– Это случилось через пару недель после того, как я попал на нашу станцию, – начал рассказ Серёжа. – Слушайте, если я сейчас не принесу варенье, Маша сильно расстроится. Мне сейчас нельзя… Ну, что бы второй раз подряд от моего отсутствия…

– Я думала, у нас смотритель ты, – ляпнула Катя и тут же об этом пожалела.

– Я смотритель станции Бякино, – твёрдо ответил Сергей. – А Маша – смотритель в моей семье. Моя семья – это она и все вы… Короче, лучше ее не злить, и точка.

– Эта? – Николай Николаевич зашёл в комнату отдыха с банкой варенья в руках и чуть не запнулся за собаку. – Там еще какое-то есть, но то желтое, похоже на яблочное пюре. У меня вот и сумочка тряпичная имеется. Удобно нести будет.

Серёжа молча кивнул и взял банку в руки.

– Мы можем сходить, – предложил Сашка.

– Да куда вам после бани, – возразил Никник. – Сохните, я сам сбегаю.

Борис Валентинович забрал у Сергея банку, положил ее в сумку, перешагнул через Ясю и хотел было ее позвать, но та сразу учуяла хозяина и вскочила вслед за ним. Выйдя на крыльцо, мужчина завязал ручки сумки сначала на узел, а после прикрепил к ошейнику собаки.

– Яся! «Домой»! – крикнул Борис. – Домой, сказал! Живо!

Собака рванула с места, но, поняв, что хозяин не собирается за ней следовать, остановилась и, обернувшись, посмотрела назад.

– Давай, давай, давай, – захлопал в ладоши Борис Валентинович. – Домой!

Яся гавкнула и убежала в сторону станции Бякино.

Мужчина закрыл железную дверь на задвижку и вернулся к друзьям.

– Так, значит, это случилось полтора года назад? – начал разговор Борис Валентинович, поудобнее усевшись на диване.

– Уже два получается, – поправил наставника Серёжа и начал свой рассказ: – Я тогда только оклемался, но голова всё ещё гудела, когда пытался вспоминать прошлое…

– Кхм… Трр… Пшш… – затрещал громкоговоритель радиоточки, висящей на окне.

Маша обратилась к залу и попросила всех быть тише. Затем выкрутила ручку на максимум и приготовилась слушать трансляцию.

Через пару минут треск и шипение пропали, и из динамика раздался мужской голос:

Здорова! Раз, раз, раз! На связи Жмур… Максим Анатольевич. Сегодня без музыки. Настроения нет, уж простите. Хотя вечером могу включить кое-чего. Бродяга один узнал про наши эфиры и притащил картонную коробку с аудиокассетами. Не знаю, где уж он нашел, но запашок от них как из помойки. Пришлось отлить ему из собственных запасов, так что с вас причитается… Кхм… Песни на кассетах – дрянь редкостная. Хотя… Как там говорят? На вкус и цвет все фломастеры разные? Короче, помимо всей этой ерунды, там есть кассеты с радиоспектаклями. Вот я и подумал, было бы здорово послушать перед сном холодными зимними вечерами? А?

Теперь ситуация по связи. Станции Стромино, Бякино и Ерёлино прислали весточку о хорошей слышимости. Это не может не радовать. Значит, всё не напрасно. Еще две станции в противоположном направлении пока молчат. Черт, вы живы там? Может, рельсы не контачат. Подумаем…

И в конце по традиции наша рубрика «Приветы».

Некий господин С., пожелавший остаться инкогнито, передает горячий привет Марии со станции Бякино.

А дальше просил слово в слово: «Я знаю, что ты жива».

В общем, до вечера, не скучайте. С вами был Жмуров.

Борис Валентинович сидел на стуле за столом и пытался отхлебнуть из железной эмалированной кружки горячий крепкий чай. Серёжа сидел рядом и внимательно смотрел на напарника. Николай Николаевич по обыкновению прилёг на свой диван и, разглядывая потолок, ждал, когда молодой смотритель начнёт свой рассказ.

– Кипяток же еще совсем, – вздохнула Катя. – Подождал бы, пока немного остынет.

– Я так люблю, – ответил Борис и с громким звуком отхлебнул еще раз. – Как по мне, то у горячего чая другой вкус, и создается обманчивое впечатление, что его не только пьёшь, но и ешь. А то, что кипяток, так к этому привыкаешь. Главное, понемногу отпивать, и нормально. Вообще, я чай с детства люблю. Помню, мамка водохлёбом называла от того, что я даже суп им запивал. И, кстати, жутко брезгливый был. Лет до пятнадцати у меня имелись отдельные помеченные: вилка, ложка, кружка и даже тарелка. От чужих воротило напрочь. Даже если близкие родственники ими ели. Вот такие дела. А еще говорят, что люди не меняются. Выходит, всяко может быть. Сейчас никакой разницы, откуда ложка, да хоть из кармана покойника. Чистая, и ладно.

Мужчина посмотрел на Сережу и добавил:

– С зомби не путать. У меня на счет них своя отдельная теория.

– Так что там про нашего Алёшу? – заворчал дед и перевернулся на бок.

– Это ведь было, когда ты еще с первыми выжившими жил? – поддержал Никника Борис. – Про них ты так и не рассказал, хотя обещал не раз. Куда они делись? Ушли? Умерли? Почему ты остался на станции один?

– У-у-у… Снова вопросы, – улыбнулся Сережа. – Как-нибудь обязательно расскажу. А ты, Николай Николаевич, откуда знаешь, что паренька Алексеем звали?

– Хах, – вскочил дед и ударил внешней частью правой кисти руки об ладонь левой. – Ты серьёзно? Не врёшь? Я так и знал. Понимаешь, как увидел тело, сразу почувствовал, Алёша не иначе. Он будто сам мне представился.

Николай Николаевич посмотрел каждому присутствующему в глаза и, не найдя в них хоть малейшего понимания, резко замолчал и лёг обратно на диван.

– Я тогда только пришёл на станцию Бякино и еще не был смотрителем, – начал свой рассказ Серёжа. – Недели две или три приходил в себя. Больше лежал и не выходил наружу. Лицо было ободранно и напоминало одну сплошную болячку. Видимо, много падал, пока шел в беспамятстве. Спустя время силы стали ко мне возвращаться. Начал вставать, топить печку в каморке и потихоньку ходить за дровами. В зале ожидания печи не было. Это я ее уже после притащил с разваленного неподалеку дома кассирши. Да и эту почти не топили. Сказать по правде, станция была просто перевалочным пунктом, где каждый сам по себе. Переждали ночь и дальше в путь. Вонище от сырой обуви, потной грязной одежды и мочи, ноющие и плачущие от голода дети, обессилевшие старики, умирающие прямо на глазах у других. Это сейчас у нас есть негласное правило, выжившие бродяги выделяют на стол что-то из своих запасов. Да, это, конечно, не колбаса с тушёнкой, обычно оставляют то, что у самого в горле комом встаёт. Грязные крупы вперемешку с мелкими камушками и песком, муку с червями или в лучшем случае просто макароны. Но всё это можно очистить, просеять, сварить и набить брюхо. Уж чего-чего, а с голоду на станции Бякино умереть не дадут точно.

Это сейчас… Когда я пришел, каждый был сам за себя. Нет, старшие были, но это больше означало, что они там попросту жили, а все остальные гостили. Именно эти мужики меня и спасли. Кормили и поили из своих собственных запасов. Решили меня выходить. Хотя я, по сути, ничем не отличался от других бродяг. Уж не знаю, чем им приглянулся. Обули и одели и даже к предстоящей зиме подогнали теплую одежду. Я больше чем полгода с ними прожил, пока… Ну да это совсем другая история.

Короче, объявился на станции парнишка лет двенадцати, может, тринадцати. В любом случае ростом он не вышел и был на голову ниже своих сверстников. Представился Алексеем и попросился пожить пару дней. Ему не отказали… Старшие никому не отказывали в ночлеге.

Парнишка этот сразу как-то мне не понравился. Выглядел он, как бы так помягче выразиться… Вот знаете, когда смотришь на незнакомого ребенка и сразу становится понятно, что это сын алкоголиков или просто из неблагополучной семьи. Так вот, именно так он и выглядел, как уличный сорванец, брошенный родителями на произвол судьбы. Но это как бы не главное. Какая мне разница, кто как выглядит? На станции каждый третий выживший бродяга похож на бомжа. Я и сам со своей свезённой физиономией был похож не пойми на кого. Уж мне и крем нашли, и даже таблетку какую-то крошили между двумя столовыми ложками и посыпали болячки, так всё равно долго заживали.

А главное то, что Алексей этот был чуток нагловатый. Другие скажут, наоборот, парнишка молодец, ничего не стесняется и пытается выжить как может. Остался один на этом свете и вместо того, чтобы опустить руки и раскиснуть, пытается шевелиться и что-то делать. Я с этим не согласен. Пути выживания бывают разные… Некоторые выбрали грабежи и убийства… Так что теперь и они тоже молодцы? А что? Тоже не опускают руки и шевелятся…

В общем, Алёша этот сразу смекнул, кто что на станции из себя представляет. Тут же начал помогать таскать из леса дрова и топить со мной печь. Верней, не со мной, а вместо меня. И всё посматривал, как на эту его инициативу реагируют мужики. А им хоть бы что. Они печь почти не топили до меня, и работу эту себе придумал я сам, чтобы начать двигаться. Все бока уже отлежал, пока приходил в себя. Потом сядет к нам за стол, когда обедаем, и вместо того, чтобы попросить угостить его едой, смотрит каждому в рот и тяжело вздыхает, по-театральному так. У мужиков сердце таяло, конечно, и паренька поначалу подкармливали. Но через какое-то время жёстко объяснили, что тут не биржа труда и работники не требуются, и уж тем более не богодельня с бесплатной кормёжкой, и что жалостливый взгляд больше на них не подействует. Это жестокий мир, и в нём жестокие правила. Просил приют на пару дней – прошло больше, и дверь вон там.