Чтение онлайн

– Ну мам. Я работаю.

– Хватит, наработаешься ещё. Иди хоть, погляди, что сотворили эти безобразники к открытию вашего проекта, – ответил голос. Рядом материализовалась проекция его матери – уже немолодой, но не стареющей тысячелетней женщины, окаймленной неземным ореолом вокруг головы.

Режиссёр, ещё немного помоделировав, а после – собрав мысленные потоки воедино, медленно вышел из своего рабочего пространства, направляясь к группе существ, что стояли рядом с огромным постаментом, не закрывающим, однако, солнце.

– Братья мои! Приветствую вас, – еле заметно склонил голову режиссёр перед всеми присутствующими, что являлось стандартной процедурой приветствия для их мира.

– Здравствуй, Сентенций, – мысленно отозвался кто-то из вышеупомянутых «братьев». – Погляди-погляди, ты как раз вовремя, – с этими словами мысленно говоривший обвёл рукой всё великолепие, представшее перед нашими героями.

А посмотреть было на что: неземная установка уже была готова к запуску, и шарообразные кабины пилотов, которые должны были мысленно управлять этой махиной, отсвечивали белоснежно-лазурным цветом под лучами палящего солнца. В середине композиции красовался шпиль, который выбивался на ландшафте среди низеньких кустиков и деревьев, словно грандиозная пика, вздымаясь вверх чуть ли не до самых звёзд, что были видны даже днём, поскольку атмосфера была разреженной. Окольцовывали композицию титанические концентрические круги, которые – так же, как и кабины пилотов, – отливали белым светом, заполонившим всё пространство вокруг. Арктурианцы помещались чуть поодаль, совершенно теряясь на фоне установки, которая не могла не вызывать восхищения, обожания своим величественным видом. Крошечные фигурки неземных существ, хотя и были одеты преимущественно в белые костюмы, всё-таки уступали этому всеневероятному коллайдеру по заметности и цветовой значимости. Вокруг установки были поля, поля, поля, потом – луга, луга, леса и – где-то там, совсем вдалеке – помещалась призрачная проекция воздушной, плавающей в дымке городской полосы, что парила над землёй, будто коса.

Режиссёр перевёл дух.

Он много раз видел всё это, но каждый раз, неизменно, эта панорама вызывала у него одни и те же чувства, которые захватывали и захлёстывали его с головой: восхищение проделанной работой, любовь к выбранному делу и, конечно, гордость. Гордость за себя, за других существ, что участвовали в проекте, и за род в целом.

Режиссёра можно было назвать истинным патриотом, пожалуй. Но патриотом не в том узком и непривлекательном смысле, в каком обыкновенно трактуется это сложное в плане оттенков значений слово, а патриотом духовным – радеющим за дух рода, за его целостную интеграцию с общими потоками космоса. Не смейтесь; некоторым людям не понять, наверное, всей той полной картины, которую бедным человеческим языком пытается описать автор. Только тот, кто раскрыл свой духовный потенциал в полной мере и дорос до создания чётких, конкретных, а не расплывчатых мыслеобразов, как режиссёр и его коллеги, мог вдохнуть полной грудью на поприще создания мысленной информации, которая помогала воплощать проекты в реальность. Давайте подождём запутавшегося автора. Что значит – в реальность, если реальностью являлись и мыслеобразы в том числе – по крайней мере, они были настолько чёткими, настолько осязаемыми, что с ними, разумеется, тоже можно было работать? Как ни странно, всё-таки реальность и поле мыслеобразов очень сильно различаются – особенно для народа а’кхету, который, в основной своей массе, умеет взаимодействовать с мыслеформами мастерски. Сам по себе мыслеобраз – это не материальный, а состоящий из энергии, видимый подготовленному глазу объект, с помощью которого можно создать любые конструкции – от историй, рассказанных только в виде таких вот энергетических, воздействующих одновременно на все органы чувств, не исключая и эмоции, потоков, до постройки иллюзорных зданий, которые постепенно заполняются материей различного характера, приобретая конкретные очертания и тем самым становясь настоящими сооружениями, в которых возможна жизнь. Люди в мире народа а’кхету практически не строят, не создают текстов, не работают с образами из трёхмерного пространства руками – для этого существуют мыслещупальца или – напрямую – воздействие разума. Мыслеобразы, в целом, – удобная вещь.

Режиссёр любил их с самого детства. Он надавил на мысленный рычажок у себя в голове и оказался в прошлом – если бы время, разумеется, имело границы, а не размывалось сплошной, циклически бесконечной лентой мёбиуса, имеющей столько сторон, сколько частиц во вселенной – то есть бесконечное множество. Ещё в общей наставнической, когда юный Сентенций строил мыслеобразы лучше других и черпал энергию космоса более умело, чем другие, несмотря на свой небольшой, по меркам арктурианцев, возраст, талант героя был замечен, из-за чего он и был определён великим Абсолютом в режиссёры – то есть в когорту тех, кто работает со временем, растягивая его и сжимая в своих историях так, как ему вздумается. Истории – огромный потенциал для работы со временем даже для тех, кто, по печальному стечению обстоятельств, не владеет магией космических сфер, не воспринимает эту музыку так, чтобы управлять ей, и не ведает высших космических истин, диктуемых Абсолютом. Только представьте: пока повествователь рассказывает историю, время для слушателей может сжиматься до мельчайшей частицы или растягиваться до бесконечных величин, становиться гибким и пластичным, словно воск или масло, или словно пластилин, с помощью которого можно придать истории любую, даже самую незаурядную, фантастическую форму – облечь её в нечто невероятное (не обязательно сказочное), но – то, что заставит даже не самых благодарных слушателей, чьи нервы на пределе, содрогаться от ужаса или возноситься на небеса от счастья вместе с персонажами рассказанной повести.

– Как тебе всё это? – вывел режиссёра из беспространственного состояния мысленный голос одного из тех, кого режиссёр назвал братьями.

– Это… потрясающе. У меня нет слов.

– Как, – в притворном ужасе отозвался первый мысленный голос. – Сентенций – великий сказитель, маг, профессиональный оратор, специальность которого – рассказывать истории, и у него – у Него нет слов!

– Ты – любишь – шутить, – несколько раздражённо ответил Сентенций – слава богам, что не вслух: отвечать вслух в этом мире – моветон. – Но, если тебе хотелось испытать моё красноречие, то, пожалуй, я предоставлю тебе такую возможность.

– Начина-а-ается…

– Тихо, тихо; это же мыслесоревнование между Сентенцием и Верилием…

– Давненько такого не было.

Соперники, словно два ястреба, начали кружить друг рядом с другом по практически круглой площадке, которая освободилась между двумя нестройными рядами арктурианцев. Один из них – этих драчливых азартных трудоголиков, любящих неадекватный культурный отдых – запел в саркастичной манере. Запел, разумеется, мысленно, на разные голоса и с оркестром, не используя голосовые связки, а используя энергию и музыку сфер. Если бы у этой странной песни были обыкновенные слова, их смысл – в нестройном переводе, в силу возможностей автора, разумеется, – можно было бы транслировать земным людям примерно следующим образом:

СЕНТЕНЦИЙ

– Ты зовёшь Сентенция «великим».

Знаешь, чтоб «величия» достичь,

Быть не нужно богом многоликим,

И не стоит на себя вериги

Высших истин вешать,

и постичь

Не обязан ты любые мыслеформы;

Пусть, однако, это входит в норму —

Складывать из образов картины;

Я не против; лишь бы был единый,

Чёткий, лаконичный стиль,

Что позволит роду плавно

Не зачахнуть, превратившись в пыль.

Знаешь, в чём «величие» таится?

Если брать мой голос в счёт,

Я б ответил прямо: нет, не в лицах,

Коим должности дают почёт;

Нет, не в замках – даже в мысли, —

И не в юном, чистом теле,

И не в том, что преуспел в беде,

А в любом прекрасном деле —

В творческом труде.

ВЕРИЛИЙ

– Ты ограничиваешь, Сентенций.

Преувеличиваешь, Сентенций.

Ты, знаешь ли, сам не особенно чист,

И, говоря без изъянов,

Сам-то не больно-то свеж и лучист,

Хоть и за Солнце ответственен.

Прожил ты много бурьянов,

Выдержал сотни обманов,

Но всё равно безответственен.

Говоришь, что труд, и непременно

Творческий особенно приятен?

Как же те, кто неизменно

Трудятся, не избегая ссадин;

Кто не победил, как мы, болезни

И не смог бы в миг сложить сей песни?

Это ли труд творческий, позволь?

Может быть, у них такая роль —

Мучиться и корчиться от боли,

Если мыслеформить им сложней?

Жить, как стадо бездуховных дикарей?

Если так, я не приемлю этой роли.

–

После: величие гор и морей

Ты не берёшь в расчёт.

Как же величие новых идей?

А поколений счёт?

Или величие жизни чужой,

Или стезя борца,

Кто в беспросветной трясине людской

Свет раздобудет? С лица

Сползает улыбка, когда говоришь,

Что есть одно величие лишь,

Что герои зовут

«Творческий труд».

Раздался одобрительный мысленный гогот аудитории. Сентенций задиристо и весело обвёл присутствующих взглядом, готовый отбить атаку.

СЕНТЕНЦИЙ

– Пусть твой язык не столь красив,

Придраться ты горазд.

Отвечу я на твой мотив

Своей когортой фраз.

Ты обращаешься ко мне

Ad hominem, позволь;

Послушай, разве в споре есть

Такая точно роль?

Уловки ты прибереги:

Есть множество глупцов,

Кого запишешь во враги —

Уловка – враг готов.

Теперь к ответу на вопрос

О творческом труде.

Я, каюсь, подаю запрос

О том, что быть беде,