Всемирная спиртолитическая
Шрифт:
— А я жрать хочу! — буркнул недовольно Жирабас, тщательно вылизывая пустую банку из-под «Жучкиной радости». — Когда кормить будут? Надоело уже!..
— Ладно, че ты? Не дрейфь давай! — рассмеялся Санек. — Ты на еде-то особо не зацикливайся! По фигу тебе эта тушенка! Ты представь тока: завтра живого Губанова увидишь! И весь ЦК тоже. Когда еще такая удача выпадет?!
— Больно надо! — фыркнул Жирик, отбрасывая в сторону тщательно облизанную жестянку. — На кой он мне сдался?! Жрать его, что ли?!.
— А что такого? — притворно удивился Санек, с деланным недоумением разводя руками. — Вон он, на фотках, видел, какой жирный да упитанный! Боров! В Питере в блокаду, кстати, тоже человечину жрали — и ниче, не помер никто! Я в газете какой-то читал, давно уже, баба одна рассказывает, короче: пошла она платье на толкучке на мясо менять. К ней раз женка какая-то подходит, ага, так и так, узнала, чего ей нужно. «У меня, — говорит, — есть мясо, ну так, не мясо, а котлеты вроде как. Но, мол, не с собой. Ты, — говорит, — приди по такому-то адресу и меня спроси». А баба-то эта, ну девка еще, короче, молодая была и на курсах радисток училась. Так их там и кормили получше, и в форме она ходила, в шинели, все… Ага. И вот она по адресу-то по этому пришла. Смотрит
— школа большая, все двери там, окна заколочены. Зашла где-то со двора: на этаж по лестнице поднялась; спросила, где эту бабу найти. Ну, ее в какой-то класс пустой завели: «Подождите, — говорят, — здесь. Она сейчас придет». «Ну, — говорит, — сидела я, сидела. Вдруг слышу, в коридоре крик, топот, шум. И раз, офицер-энкавэдэшник заходит в класс. “Вы кто? — спрашивает. — Ваши документы!”» Ну, она документы ему подала, так, мол, и так, все это рассказала. Он ей и говорит: «Пойдем, — говорит, — я тебе покажу, что тут за котлеты делали. Только ты никому не говори!» И повел ее в соседние классы. А там, какую дверь ни откроет — сверху донизу голые трупы штабелями лежат, ага; а в столовой мясорубки большие поставлены и фарш из человечины крутят.
«Вот тебе, — говорит, — повезло, что мы вовремя нагрянули, а то ты молодая да упитанная такая более-менее, так она (баба-то эта) тебя и выбрала и заманила сюда…»
— Да ладно врать-то, — брезгливо сморщился Жирабас, с неподдельным ужасом и отвращением выслушав страшный Санин рассказ. — Стошнит щас!
— Не, а чего такого-то? — подключился к разговору уставший от длительного молчания Калян. — У нас в поселке, мне отец рассказывал, баба одна жила. Так она в войну у немцев в концлагере была. Ага. Отец ее спрашивает: «Ну, чего, как там, худо было?» А она: «Худо, жрать нечего». Так, говорит, они там, ну, заключенные-то эти, человечину варили и ели, прямо так, без соли, — чтобы с голоду не помереть. Батя ей говорит: «А ты сама-то пробовала?» «Пробовала». — «Ну и как?» «А ничего, — отвечает, — нормально. Тока сладковатое на вкус, а так-то есть можно…»
— Ладно вам! — прервал Ермаков эти жутковатые разглагольствования. — Завтра перед парадом, может, покормят и нальют еще — и до, и после. А не дадут ничего, так сами найдем. — И сочувственно глянул на съежившегося перед костром Жирабаса. Худой и оборванный, он производил жалкое впечатление. В отблесках пламени костра бледное, заросшее щетиной, с глубоко запавшими глазами и щеками лицо его казалось еще более худым и бледным, чем оно было на самом “деле.
Краском мысленно пожалел товарища. Ему, привыкшему к обжорству, успевшему отъесться за лето на вольных курниковских хлебах, теперь, когда настала полнейшая голодуха, приходилось труднее других. За последний месяц он сильно сдал и морально, и физически: похудев на тридцать с лишком кило, он весил теперь всего сто двадцать вместе с каской и броником, а постоянные голодные рези в желудке сильно снизили его боевой потенциал.
— Ты еще чайку попей! — посоветовал командир обжоре, поднимаясь с раскинутой на снегу у костра драной мешковины. — Хоть в животе не так урчать будет! — Потом кивнул Каляну: — Пойдем отольем, потянуло что-то. С чаю, наверное…
Отошли за угол дома, встали рядом лицом к стене.
— Совсем близко уже! — негромко заметил Калян, осторожно прислушиваясь к отчетливо доносившемуся из окружившей их со всех сторон морозной темноты глухому мерному звуку артиллерийской канонады. — Прут, гады, напролом! Как думаешь, долго еще протянем? Нет?
— Не знаю, — ответил Ермаков просто. — Не долго, конечно, но драться будем по-любому!
— Чего уж! — согласился водила, застегивая ширинку. — Повоюем, бывало! А чего не бомбят-то, интересно? Ведь парад завтра и все…
— Облачность низкая, — уверенно констатировал Чопик, подтягивая свалившиеся с талии штаны. — Погода не летная, вот и не бомбят. Повезло с погодой…
Вернувшись к костру, он допил свой успевший остыть чифир, подбросив в огонь щепок, улегся здоровым боком на вонючей драной мешковине, для тепла свернувшись калачиком и подогнув колени к животу.
Санек с Жирабасом уже спали. Калян повесил на огонь котелок, набрав в него новую порцию снега.
— А ты чего не ложишься? — спросил взводный, поудобнее устроившись на своей убогой подстилке. — Ложись давай!
— Посижу, покараулю еще, — тихо отозвался Калян, улыбаясь своей широкой доброй беззубой улыбкой. — Печень чегой-то пришаливает. С голодухи, стало быть.
— Спать захочешь — разбуди! — потребовал командир. — Посижу за тебя.
Калян согласно кивнул головой.
Закрыв глаза, Чопик сразу же почувствовал непреодолимое желание уснуть и забыться, чтобы хоть немного отдохнуть от голодного урчания в животе. Отвлекшись от невеселых мыслей о своей с товарищами туманной будущности и не сопротивляясь охватившей его сонливости, провалился в тревожную черную пустоту.
***
Хмурое ноябрьское утро дохнуло холодком, сыпануло в лицо сухими острыми колючками снега.
Белые скелеты заиндевевших, с поломанными ветвями деревьев, обшарпанные пустые коробки полуразрушенных сгоревших домов, черные, словно скованные морозом змеи очередей перед закрытыми дверьми винно-водочных магазинов… Скорбные изможденные лица, дрожащие с похмела руки, немой вопрос в потускневших глазах…
Тоскливое урчание в желудке только дополняло тягостное впечатление от унылого окружающего пейзажа, раздражая и без того расшатанные пьянкой и многодневной голодовкой нервы.
Несколько улучшила настроение выданная на завтрак тушенка — по одной банке на четверых — и цековские сто грамм.
В половине десятого мучимые похмельем бичи прибыли на Пьяную площадь и присоединились к другим частям, выстроившимся перед трибуной длинными нестройными рядами.
Огромная заснеженная площадь была до отказа забита войсками. С развернутыми знаменами стояли доблестные, закаленные в боях полки и батальоны. Дымя «Прымой», дыша густым перегаром, рыгая кислой капустой, харкая, кашляя, почесываясь и писая в штаны, стояли, сидели, лежали без сознания голодные, пьяные вдрабадан, разутые, раздетые, полубезумные, но не сломленные трудностями, не потерявшие веру в победу, не усомнившиеся ни на минуту в правильности своих идеалов и сохранившие, несмотря ни на что, бодрость духа люди. Простые бойцы революции, безвестные герои гражданской войны, гордость трудового народа, последний резерв, последняя надежда главного командования. Не ведающие страха, грозные в своей решимости победить или умереть, они буквально излучали уверенность в победе, в правоте того дела, за которое они уже пролили и еще прольют столько крови и спирта. И уверенность эта, гордая и спокойная, невольно передавалась толпившимся вокруг зрителям, собравшимся на правительственной трибуне членам ЦК и СРКО, гостям из дружественных африканских стран, многочисленным журналистам и представителям прогрессивного либерального духовенства.
Глядя на эту грозную силу, все проникались осознанием важности момента, надеждой на лучшее и, воспрянув духом после тяжелых поражений последних дней, преисполнялись решимости бороться до конца ради торжества великих идей спиртолитизма, любой ценой добиваться победы даже в самых безвыходных, подобных нынешней, ситуациях.
Наступило 10 часов утра. Парад не начинался. Ждали Губанова. Для поднятия тонуса прозябшим парадным расчетам раздали дополнительно по сто грамм выработанного из купленных на золото гнилых сбродивших бразильских апельсинов эрзац-спирта. Дано было 15 минут на героин и марихуану.