Всеволод Сергеевич Семенцов и российская индология
Шрифт:
Как кажется, сопоставление ритуалов может быть успешным только в том случае, если оно будет основано на особом методологическом подходе, позволяющем сравнивать не внешние приемы обрядности, а стоящие за ними ритуальные принципы. В этом случае задача сводится к выявлению того, что условно можно назвать ритуальным архетипом, лежащим в основе яджны и пуджи.
На мой взгляд, наиболее существенные черты ритуального архетипа определяются тремя главными моментами и могут быть условно обозначены с помощью трех вопросов. Первый из них касается организации ритуального пространства и определяется вопросом «где?», второй связан с типом принесения жертвы и соответствует вопросу «как?», и, наконец, третий, отвечающий на вопрос «зачем?», характеризует ритуальные цели поклонения.
Для выявления ритуального архетипа яджны я использовала тексты ведийских брахман, характеризующие наиболее существенные концептуальные основы ведийского ритуала, а также шраута- и шульба-сутры, содержащие важные технические подробности его совершения. Ритуальный архетип пуджи был реконструирован на основе ритуальных глав «Натьяшастры», «Саттвата-самхиты», сохранившей свидетельства о ритуализме Панчаратры, считающейся древнейшей формой вишнуитской религии, а также текстов шиваитских агам — «Аджиты», «Рауравы» и «Мригендры» (последняя относится к числу так называемых дополнительных, или упа-агам).
Как известно, ведийский культ не знал храмов и все обряды совершались на открытом пространстве. Главным ритуальным сооружением являлся алтарь [102] , для возведения которого тщательно выбиралась поросшая травой площадка с ровной поверхностью (ШатБр. 1.2.11–17; ТБр. III.2.9.1-12) [103] . Несмотря на разнообразие форм, со структурной точки зрения ведийские алтари были практически одинаковы. Нижняя платформа, имевшая в зависимости от совершавшегося обряда форму птицы, черепахи или какой-либо геометрической фигуры, носила название vedi, или собственно алтаря. Она представляла собой приподнятую площадку довольно больших размеров, достаточных для того, чтобы на ней могли располагаться жрецы, совершавшие ритуал, а также его заказчик — яджамана (yajamana).
102
Различные аспекты ведийского алтаря рассматриваются в работах: Thite G.U. Sacrifice in the Brahmana-Texts. Poona, 1975, p. 110–112; Apte R.N. Some Points Connected with the Constructive Geometry of the Vedic Altars // ABORI, 1926. Vol. VII, pts. I–II, p. 1–16; Majumdar N.K. Sacrificial Altars: Vedis and Agnis // The Journal of the Indian Society of Oriental Art. 1940, n. 8, p. 21–40; Из сравнительно недавних работ следует отметить: Vesci U.M. Heat and Sacrifice in the Vedas. Delhi, 1992, p. 167–214.
103
Ссылки на Шатапатха-брахману даны по изданию: The Satapatha-Brahmana, transi, by J. Eggeling. Vols. I–V. Delhi, 1978.
Как свидетельствуют шульба-сутры, перед сооружением веди площадка дополнительно выравнивалась, а затем непосредственно на земле тщательно вычерчивалась геометрическая фигура, соответствующая очертаниям будущего алтаря (БауШуСу. 1.2–1.13; АпШуСу. 1.2–1.7) [104] . Этот момент считался очень ответственным, поскольку требовалось не только точно соблюсти размеры и форму фигуры, но также ориентировать ее по избранному географическому направлению, которым в большинстве случаев был восток.
104
Ссылки на шульба-сутры даны по изданиям: Apastamba Sulba Sutra with commentaries of Kapardisvamin, Karavinda and Sundaraja, ed. by D. Srinivasabhar and S. Narasimhachar. Mysore Sanskrit Series, 1931, n. 73.
Baudhayana Sulba, vide Baudhayana Sulba Sutra, text ed. by W. Caland. Calcutta, 1904, 1913, vols. I–III.
Вслед за схематическим изображением контура начинался процесс возведения самого алтаря. Один за другим строители укладывали несколько рядов кирпича, стремясь без искажений воспроизвести форму вычерченной фигуры. На этой возвышенной площадке алтаря-веди размещали еще один алтарь, называвшийся агни и предназначенный для возжигания огня. Этот алтарь, также возводившийся из кирпича, был несравнимо меньше и занимал только небольшую часть площади основного алтаря-веди. Как правило, на одном большом алтаре-веди возводили несколько алтарей-агни, различающихся по форме и предназначению (ШатБр. 7.1.1.1-37).
Семантика алтаря была тщательно разработана. Сочетание веди и агни репрезентировало единство мужского и женского начала и воспроизводило на уровне формальной структуры момент их слияния, обладающего мощной оплодотворяющей силой (ШатБр. 1.2.5.15). Тем самым сама конструкция алтаря должна была придавать ритуалу особую креативную энергию. Это было тем более важно, что алтарь создавался с одной главной целью — обеспечить прямую связь между миром богов и людей, своего рода невидимый сакральный канал, позволяющий передать жертву в мир богов. Как свидетельствуют ведийские памятники, алтарь при этом служил репрезентацией земного мира и земли как таковой. Шатапатха-брахмана говорит об этом так: «Так же как алтарь велик, так же и земля велика» (ШатБр. 1.3.3.9; III.7.2.1). Аналогичное утверждение содержится в Тайттирия-брахмане (ТБр. III.2.9.12). В этих же брахманах существует и непосредственное отождествление алтаря и земли (ШатБр. IX.4.2.3; ТБр. III.3.6.2).
Данное отождествление чрезвычайно важно, поскольку земля являлась лишь одной из зон трехчленной ведийской вселенной, состоявшей из земной, воздушной и небесной сфер [105] . При этом алтарь был наиболее сакральным местом земного мира, его средоточием, своего рода «пупом» земли, устанавливающим связь между элементами микро- и макрокосмоса. Отметим этот момент, поскольку то, что алтарь репрезентировал только одну из трех частей целокупной вселенной, при этом ту, которая теснее других была связана с миром людей, является существенно важным с точки зрения сопоставления ритуалов.
105
Cm.: Gonda J. Triads in the Veda. Verhandelingen der Koninklijke Nederlandse Akademie van Wetenschappen, Afdeling Letterkunde, Nieuwe Reeks, deel 91. Amsterdam-Oxford-New York, 1976; Kramrisch S. The Triple Structure of Creation in the Rg Veda// History of Religion. Summer, 1962. Vol. 2, No. 1, p. 140–175; History of Religion. Winter, 1963. Vol. 2, No. 2, p. 256–285.
В обрядах круга пуджи для организации ритуального пространства использовался не алтарь, а мандала (mandala) [106] . В вишнуитских и шиваитских памятниках, отразивших уже полностью сформировавшийся культ, мандалы представляют собой довольно сложные ритуальные диаграммы, насыщенные большим количеством символических элементов (Payp.XIX.1–7; Mpr.VIII.46–52) [107] . Мандала, охарактеризованная в «Натьяшастре», несравнимо проще, хотя принципиально она ничем не отличается от поздних мандал и, более того, благодаря ясности структуры может быть рассмотрена в качестве своего рода классического образца (НШ.III.20–22; V. 65–77). Главными элементами мандалы являются окружность, обозначающая границу ритуального пространства, центр, где располагается верховное божество, а также вертикальная ось [108] .
106
О мандале, являющейся важнейшим космогоническим символом, существует обширная литература. Среди наиболее значительных работ следует отметить: Tucci G. The Theory and Practice of the Mandala with Special Reference to the Modem Psychology of the Subconscious. London, 1961; Mantras et Diagrammes Rituels dans PHindouisme. Ed. H. Brunner. Paris, 1986; Vatsyayanan K. The Square and the Circle of the Indian Art. New Delhi, 1983; Powell J.N. Mandalas: The dynamics of Vedic Symbolism. New Delhi, 1979.
107
Ссылки на тексты агам даются по изданиям: Rauravagama, edition critique par N.R. Bhatt. Publications de l’Institut Francais d’Indologie. Pondichery, 1961, 1972, 1988, Vols. I–III, n. 18. 1–3; Mrgendragama (Kriyapada et Caryapada), avec le commentaire de Bhatta Narayanakantha, edition critique par N.R. Bhatt. Publications de l’Institut Francais d’Indologie, Pondichery, 1962. Vol. I; Ajitagama, edition critique par N.R. Bhatt. Publications de l’Institut Francais d’Indologie. Pondichery, 1964, 1967, 1991. Vols. I–III, n. 24. 1–3. Графическое изображение мандалы по описанию Мригендра-агамы см.: Mrgendragama, section des rites et section du comportement, avec la Vrtti de Bhatta Narayanakantha. Traduction, introduction et notes par H. Brunner-Lachaux. Publications de l’Institut Francais d’Indologie. Pondichery, 1985, n. 69, pl. 1–2.
108
О космологической символике мандалы см.: Kuiper F.B.J. The Worship of the Jarjara on the Stage// Indo-Iranian Journal. 1975. Vol. XVI, No. 4, p. 241–268; Лидова Н. Драма и ритуал в древней Индии. М., 1992, с. 14–17.
Хотя символика круга с выделенным центром и вертикальной осью принадлежит к числу древнейших, быть может, изначальных культовых представлений человечества и была обнаружена во многих не взаимодействовавших между собой культурах, мандала как магический круг была совершенно неизвестна ведийскому ритуализму, и ее описание нельзя найти ни в одном из ритуальных текстов ведийского времени [109] .
Существенно важно, что мандала, использовавшаяся в обрядах пуджи, не была простой заменой ведийского алтаря, о чем говорит не столько различие внешнего вида, сколько принципиальное отличие их семантики. Как было только что отмечено, ведийский алтарь репрезентировал исключительно землю, в то время как мандала стала символом всего мироздания. Ее окружность служила зримой границей космоса, центр совпадал с центром вселенной, а вертикаль репрезентировала символическую ось мироздания (axis mundi) и одновременно воспринималась как образ мирового древа (arbor mundi).
109
Вполне возможно, что истоки мандалы были связаны с графическим рисунком окружности, предварявшим построение ведийских алтарей круглой формы. Согласно шульба-сутрам, сами алтари, воспроизводившие форму колесницы или круга, имели совсем другое название, а вот подготовительная окружность в подавляющем большинстве случаев именовалась мандалой. В Баудхаяна-шульба-сутре об этом говорится так: sodasi (кирпич, который затем убирается) устанавливается в середине восточной стороны, и с его помощью мандала может быть нарисована (sodasim purastadvisaya upadhyaya taya saha mandalam parilikhet (18.5). Близкое описание изображения мандалы существует и в Апастамба-шраута-сутре: mandalayam mrdo deham krtva madhye sankum nihatyardhavyayamena saha mandalam parilikhet (7.5). Данное предположение тем более вероятно, что действия, предварявшие начертание мандалы, практически одинаковы как в ведийских, так и в постведийских памятниках. И в том и в другом случае выбирался ровный участок земли, с которого удалялись все лишние предметы, он дополнительно выравнивался и часто вспахивался, а затем прямо на земле изображалась мандала. Однако этим сходство ведийской и агамической мандал заканчивается, поскольку окружность, имевшая для культа яджны сугубо техническое предназначение и никогда не использовавшаяся для целей поклонения, в традиции пуджи стала важнейшим космологическим символом.
Граница мандалы, представлявшая собой правильную замкнутую линию без начала и конца, не только выделяла внутреннее пространство, понимаемое как идеальный космос и противопоставляемое внешнему хаосу, но и создавала потенциально бесконечное круговое движение, воплощавшее идею вечности и тотальности. Пересекать границу мандалы было запрещено, однако в строго определенных местах делали специальные разрывы в окружности, так называемые «двери» (dvara) (НШ.III.21; Мрг. VIII.36,48,50), дававшие возможность попадать во внутреннее пространство. Передвижение в пространстве мандалы также не было свободным. Оно совершалось по так называемым улицам (vithi) (Мрг. VIII.29), причем так, чтобы центр мандалы все время находился справа. Тем самым адепты, входившие в мандалу, должны были совершать бесконечные прадакшины, или обходы-кружения вокруг ее символического центра.
Трактуя мандалу как модель универсума, агамические памятники предписывают точно ориентировать ее по сторонам света (НШ.III.21; V. 95–97; Мрг. VIII.51), что было совершенно неактуально для ведийского алтаря, расположенного строго на восток. Точки окружности, соответствующие основным и промежуточным географическим направлениям, считались наиболее сакральными и охранялись локапалами, или богами-защитниками сторон света. Однако наиболее сакральной точкой мандалы являлся ее центр, отождествлявшийся с центром вселенной и рассматривавшийся как место присутствия верховного бога (НШ.I.94; III.23; 5.74; Адж. XXVII.39–53; 64–90; Мрг. VIII.35–36). Именно там располагался образ или символ божества, и туда были направлены устремления верующих.