Чтение онлайн

Она хочет меня представить своим родным? Это казалось очень интимным и несколько слишком быстро. Или это в ней избыток платонической дружбы, добрая и великодушная натура и без всякой влюбленности? Она совершает мицву: протягивает руку помощи сестре-еврейке, у которой тут нет родных. Внутрисемитское сочувствие, декорум диаспоры. Правильный поступок, иначе говоря.

– Не могу, – ответила я.

– Почему вдруг?

– А, ладно, – сказала я. – Могу.

– Изумительно!

Она невыносимо мила, когда докуривает сигарету, затаптывает окурок и хлопком сцепляет ладони, будто говоря: «Вот так!» И в момент хлопка левая рука бросает тень на ладонь правой, и тень эта овальная. Выглядит как глаз.

И на миг мне действительно подумалось: а не глаз ли это у нее на правой ладони? Глаз мне подмигнул, я захлопала глазами в ответ – и видение пропало. Глава тридцать третья

Я понятия не имела, что нужно надевать на шаббат. Не хотелось, чтобы родные Мириам подумали, будто я отношусь к ним без почтения, поэтому я ушла с работы раньше, заскочила в «Сакс оф фифс» и купила там длинное черное хлопчатобумажное платье, застегивающееся у запястий и доходящее до лодыжек. В смысле культуры я всегда ощущала себя еврейкой, хотя и не религиозна. Но сейчас при моем незнании обычаев ортодоксов я чувствовала себя голимым англосаксом. В чем-то мне это ощущение нравилось: подтянутая, владеющая собой.

Заехала в «Шварц бейкери» и купила коричное кольцо, потом припарковалась и остаток пути до дома Мириам на Формозе прошла пешком. Не надо им знать, что я в шаббат вела машину: я знаю, что это считается работой. Хотя солнце еще не зашло. Что-то есть приятное в том, когда тебя вынуждают все сделать до заката, по уважительной причине выйти из жизненной суеты. Вроде как высшая власть дает тебе записку для учителя.

Это был типичный большой двухэтажный лос-анджелесский дом на маленьком участке, сляпанный из разных материалов. Судя по виду, его построили перед сороковыми, сделали реновацию в шестидесятых и с восьмидесятых забросили. Из штукатурки и кирпича, и сайдинга, и камня, с отделкой кованого железа – что-то покрашено черным, что-то белым. Рядом с входной дверью висела, естественно, мезуза, а на двери – вырезанное изображение совы, говорящей слово «швебель». Вот, значит, как ее фамилия. Мириам Швебель.

Доносился запах жареного, какого-то мяса, и я тут же подумала: Прочь отсюда, беги! Ощущение интимности, запах чужой семейной жизни, были ужасающими.

Видимо, Мириам меня ждала. Я не успела постучать, как она открыла дверь и затащила меня внутрь. Я оказалась почетной гостьей. Большую часть своих родственников Мириам выстроила при входе. Эйтану было пятнадцать, Ною – девять, но пейсы были у обоих. У отца тоже, но неожиданно для меня было, что у него нет бороды. Я протянула ему руку для пожатия, но он не шевельнулся. Я вспомнила, что он не имеет права до меня дотрагиваться. У Мириам была сестра Аяла, на три года ее младше, она, как мне было сказано, наверху. Еще за юбку Мириам цеплялась совсем маленькая малышка.

– Какая милая! – сказала я про нее.

– Это мальчик! – шепнула Мириам. – Его зовут Эзра.

– Ой! – смутилась я. – Простите.

– Да нет, все нормально, – сказала мать Мириам, улыбаясь. – Мы их не стрижем до трех лет.

Мне понравилось, что миссис Швебель меня не осуждает и тем показывает, что ошибка вполне простительная. Она была очень похожа на Мириам. Они примерно одинаково круглые: большой живот, крупная задница, пухлость под подбородком. Мать совершенно не накрашена, но куда более стильная, чем я себе представляла. На ней симпатичное длинное черное платье и красные туфли, судя по виду, вполне могут быть от «Гуччи». Парик красный, как волосы Риты Хейворд, до плеч, с боковым пробором.

– Мы здесь живем с моих двух лет, – объяснила Мириам, показывая мне дом – большой, но несколько запущенный.

– А, – отреагировала я. – А где ты родилась?

– В Монси, – сказала она, вводя меня в гостиную. – В штате Нью-Йорк. Мы сюда переехали, чтобы отец тут занялся недвижимостью вместе с дядей Леви.

Гостиная была обставлена в стиле сериала шестидесятых «Флинстоуны» – мебель и покрытие пола цвета авокадо, камин из имитации камня – такой же имитацией отделаны наружные стены моего многоквартирного дома. Но эта комната была набита набравшимся будто за сто лет хламом – три шофара, две меноры, напольные часы, ходики с кукушкой, сломанная аркадная игра «Пэкмэн», коллекция статуэток раввинов, – а моя квартира недавно отремонтирована, покрашена белым и существует в безвременном вакууме великого Ничто. У меня только белая икеевская кровать, белый икеевский ночной столик, черная икеевская софа – и все. Я думала было купить дорожку, но не могла себя заставить. Такое чувство, что завести себе дорожку – значит, признать, что я существую на этой планете в большей степени, чем мне на самом деле этого хочется.

– А когда твоя семья занялась йогуртом?

– Позже. Мне было двенадцать, когда они этим занялись.

– Угу.

– Это на самом деле мамина была идея, – говорит она, ведя меня в столовую, которая была старше и имела более старинный вид, чем гостиная. – Если бы мы остались в Монси, она бы вряд ли вообще ее высказала. Там женщины не работают на самом-то деле, и уж им точно не полагается иметь идеи в том, что касается бизнеса. А мои родители оба из ультра-ультра-ортодоксальных семей. Вот дядя Леви – тот вообще еле соблюдает. Он младший брат моего отца. Бросил йешиву, чтобы сюда переехать и жениться на израильтянке. У них всего двое детей – они реформисты или что-то вроде того.

– Кто там реформист? – спросила молодая женщина, входя в столовую. Она красива, у нее темные волосы, скользкие и блестящие, и глаза почти черные. Лодыжки над шлепанцами тонкие, и лицо как у лани.

– Дядя Леви, – ответила Мириам.

– Они консервадоксы.

– А, да, – согласилась Мириам. – Консервадоксы, точно. Рэйчел, это моя сестра Аяла.

– Привет! – сказала я.

Аяла приподняла руку, вроде как в приветствии, но не сказала ни слова. Мне она сразу не понравилась, и я обрадовалась, когда она вышла из комнаты так же быстро, как вошла. Ее красота – напоминание о внешнем мире, о том типе, который я считала когда-то самым ценным. Лучше бы ее тут вообще не было.

Кухня оказалась отделана деревянными панелями в стиле шестидесятых – линолеум на полу, желтые кухонные столы, а стены все сплошь уставлены и увешаны дубовыми шкафчиками.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросила я у миссис Швебель.

– Ништ, – ответила она. – Все уже сделано.

Ной и Эзра сидели за маленьким кухонным столиком с коробкой медовых булочек «литтл дебби».

– Если хотите их открывать, то открывайте сейчас, – сказала им миссис Швебель. – Чтобы после заката никто обертками не шелестел!

И обернулась ко мне:

– Развернуть обертку – это считается работой. Значит, когда наступает вечер – все. Открывать уже нельзя, останешься без булочек.

Миссис Швебель отвернулась к плите, а Ной и Эзра стали вытаскивать булочки и снимать с них обертки.

– Сколько вы там открываете? – спросила она притворно-сердито, все так же не оборачиваясь. – Будете так копаться, нам шабес-гой понадобится.

– Мама, мы их все съедим! – ответил Эзра.

От слова «мама» меня пронизывает укол тоски, одиночества. Нет, я не к своей матери хочу, которая уж точно не «мама». Мне другая мама нужна, вымышленная. Вот интересно, какая должна быть мама, о которой я мечтаю? Как миссис Швебель? Как Ана? Если бы можно было создать маму, которую я хочу, то даже непонятно, какая она была бы. Мое желание, чтобы была мама – это реакция на то, что ее никогда не было. Мне даже непонятно, как думать о маме как о некоторой сущности. В своих фантазиях я собирала кусочки – фрагменты от женщин, с которыми сводила меня жизнь. И никогда не строила маму с нуля.

– Мы им поможем, – сказала Мириам, взяв одну булочку и откусив от нее.

– Так, – заметила миссис Швебель. – Я так понимаю, ты не начнешь свою диету в этот шаббат.

Голос у миссис Швебель шутливый, не суровый, не обвинительный. Но у меня от ее слов что-то оборвалось внутри, сердце забилось от желания оградить Мириам от слова «диета» или это слово от Мириам, чтобы оно ее не запачкало.

– Как раз начну, – возразила Мириам, небрежно отхватывая еще кусок булки. – Пирожная диета. Очень модно сейчас, очень популярно.