Чтение онлайн

Снова закрыв глаза, я стала слушать гудение электрической машинки, а про себя мычала «Осех шалом» – старую версию, которую знала. Ощущая дикий прилив.

И продолжала ее мычать, когда садилась в машину. Прошло уже несколько минут, как парикмахер кончил меня стричь, но сожалений у меня не было. Из зеркала на меня смотрела сексуальная женщина с лисьей физиономией. Мне понравилась моя длинная шея. А не похожа ли я на картофелину? Нет, голова отличной формы.

Я завела машину, снова посмотрела в зеркало и увидела у себя за спиной перелив цветов: розовый, синий, желтый, зеленый. Обернулась и посмотрела на заднее сиденье.

– Что за черт?

Там, как будто она была со мной все время, да и сейчас решила сопровождать, лежала та самая глиняная фигурка. Глава шестьдесят пятая

Первая мысль была – выбросить ее в окно, но нет. Что, если она вернется, как зомби в «Дышащих»?

Я решила, что ее сожгу. Купила в «Севен-илевен» зажигалку, но, видимо, глина оказалась несгораемой. Я только руку себе опалила.

Тогда я решила нагреть ее до смерти в микроволновке, но когда приехала домой, взяла ее вместо того с собой в кровать. И лежала на своих грязных простынях рядом с ней и плакала. А она пахла детской присыпкой.

Не знаю, плакала я по Мириам, или от странности, что снова нашла эту фигурку, или по отсутствующим волосам.

Сердце твое ранено – что с того? Я все эти пьесы видела, должна была быть готовой. Любовь проходит. Но вот чего я не знала – это каким счастьем ощущается любовь, пока она есть – как будто гимн звучит, проходя через меня. Или, если у евреев нет гимнов, то мелодия. И мое тело двигалось, подчиняясь ей, как умело. Но я не смогла удержаться.

Потрогала голову руками. Отметила, что теперь кожа головы ощущается ближе. И приятно было, что теперь я себя хоть так могу утешить, кожа к коже, близко-близко.

Я долго еще почесывала голову и плакала. Потом встала, подошла к зеркалу, распушила волосы – то, что от них осталось, отводя их то вперед, то назад. Так было лучше – нарочно растрепанные, а не замершие жестко под гелем, как оставил их парень-с-вырезом. Даже, наверное, симпатично вышло. И классно было, когда я их зачесала направо и растрепала слева и сзади. Повторение прически серфера, когда я все волосы сбросила вперед и растрепала спереди.

– Панкуха, – сказала я вслух, сама себе показала палец и послала воздушный поцелуй.

В животе ощущалась пустота, там что-то попискивало, будто плакало. Я позвонила в закусочную на нашей улице, сляпанную под пятидесятые, и заказала сыр на гриле, жареную картошку, шоколадный милкшейк и диет-колу. Заказывая, продолжала играть волосами перед зеркалом.

– И что мы думаем? – спросила я глиняную фигурку.

Она молчала.

– Что с тебя толку? – сказала я ей.

И все же я ее взяла с собой на улицу. Шла по улице, а она болталась у меня в руке – девочка несет своего любимого пупсика. Люди на меня оглядывались. Интересно: это из-за новой стрижки, или у меня глаза заплаканы, или в руке зажата разноцветная глиняная фигурка?

А одобряют ли они мой вид, мне было плевать. Глава шестьдесят шестая

– Рэйчел, черт побери! – сказал Офер, увидев мои волосы.

Не знаю, было это «черт побери» в хорошем смысле или в плохом, но, кажется, все же в плохом. Тем не менее он быстро взял себя в руки. Я видела, как он себя мысленно выпорол, видимо, вспомнив выражение «бодишейминг».

– Я вижу, ты постриглась, – начал он снова. – Выглядит – мощно! Вот приятно смотреть, как ты сама делаешь себя сильнее.

«Заткнулся бы ты к хренам», – подумала я.

– Угу, – согласилась я, заталкивая глиняную фигурку к себе под кресло. – Мощное ощущение.

Фигурку я привезла с собой в офис и держала на коленях, трогая левой рукой, пока печатала правой. Сейчас я чувствовала свою с ней соединенность – как ребенок с любимым одеяльцем, или как некоторые люди говорят, что с кристаллом сроднились. Прикасаясь к фигурке, я чувствовала, что могу удержаться от слез.

НОР-Эндрю про мои волосы ничего прямо не сказал. Но я видела, что несколько очков у него заработала: стала выглядеть больше «инди», наверное.

– Видела когда-нибудь «Лососевое варенье»? – спросил он. – Датский, про молодежное движение в семидесятых. Смотрел в этот уик-энд. Трагикомическое исследование порнографии, меланхолии и националистического конформизма.

Тут подошла Ана.

– Рэйчел! Что ты сотворила со своими волосами?

Она издала звук, похожий на козлиный смешок.

– Отрезала, – бросила я небрежно.

– Вижу. Вид такой… достаточно интересный.

– Чем же? – спросила я.

Она подошла ближе к моему столу:

– Ты немножко похожа на… ну, с этими волосами и с костюмом, ты получаешься похожа… – она запнулась, потом договорила шепотом: – На лесбиянку.

Я промолчала.

– Не то чтобы это плохо. Но то ли это, чего ты хотела?

Мне жаль было, что я не могу заплакать, пожаловаться. Мне хотелось, чтобы она обняла меня, утешила, усадила к себе на колено и покачала, прижимая к пышной груди, погрузила в этот белый цветочный аромат. Мне хотелось доброты, мудрости, бесконечного понимания. Чтобы меня помамкала женщина, которая только ко мне добра. То есть чтобы она была совсем не та женщина, которой она является.

– Меня вполне устраивает уклоняться от близости, если близится моя смерть, – сказала я в микрофон.

Вернулась я в «Это шоу – отстой» в попытке добыть себе капельку серотонина на выпавшем мне пути природных катастроф. Шоу теперь происходило два вечера в неделю, и в мое отсутствие меня загнали в нижний, средовый слот. Я надеялась, что, если смогу реально остановить конкретно на меня ползущий пласт оползня, меня могут повысить обратно до четвергового. Учитывая, как я сейчас себя чувствовала, я много чего могла сказать о гибели или уничтожении.

– Кто-нибудь еще тут надеется на быструю безболезненную смерть? – спросила я.

Очень мало кто среагировал. Быстрая и безболезненная смерть в популярности уступала вопросам, действительно ли человек приехал с Восточного побережья.

– По-моему, так это безобразие, когда злые люди умирают мирно и во сне, а хорошие люди страдают много лет, – говорила я. – Это как, типа, проверь свои привилегии смерти.

– Проверь свои привилегии смерти! – выкрикнул кто-то с места.

Это был Джейс.