Чтение онлайн

20

лет, в течение которых произошло много событий, в том числе далеко не радостных... Тут

он прервал самого себя и спросил: "Вероятно, и вы хотите что-то мне сказать?" И тут не

знаю, что на меня нашло, но я проявил чрезвычайную бестактность. "Борис Леонидович, -

произнес я, - я тоже очень рад видеть вас, но больше всего рад тому, что вы выжили, это

просто чудо...". (При этом я имел в виду последнюю антисемитскую сталинскую

кампанию). Лицо поэта потемнело, его взгляд выразил неподдельный гнев. "Я знаю, что

вы думаете!" - сказал он. "Что, Борис Леонидович?" "Я знаю в точности, что вы имеете в

виду, - повторял он прерывающимся голосом, и это было очень страшно, - не увиливайте.

Мне ваши мысли известны сейчас лучше, чем мои собственные". "Что же я думаю?" -

спросил я, ужасно обеспокоенный. "Вы думаете, - я уверен в этом, - что я что-то сделал

для НИХ". "Уверяю вас, Борис Леонидович, у меня и мыслей таких не было! И никогда ни

от кого я не слышал подобного предположения, даже в виде злой шутки". В конце концов

Пастернак поверил мне, хотя был глубоко задет и оскорблен. Только после моих

неоднократных заверений, что во всем мире его глубоко почитают не только как поэта, но

и как человека свободного и независимого, он наконец успокоился и взбодрился. "Во

всяком случае, - сказал он, - я могу повторить вслед за Гейне, что, возможно, и не заслужу

известности как поэт, но зато прославлюсь, как борец за свободу человечества".

Он пригласил меня в свой кабинет и там сунул мне в руки толстый конверт. "Моя

книга, - сказал он, - в ней все. В ней мое последнее слово. Пожалуйста, прочтите".

Вернувшись домой, я тут же приступил к чтению. В отличие от многих читателей, как в России, так и за рубежом, я нашел роман "Доктор Живаго" гениальным. Эта книга

открыла мне целую область человеческих переживаний, особый мир, хоть и населенный

одним-единственным жителем. А какой язык, полный неповторимой силы и воображения!

Но когда спустя несколько дней я снова встретился с Пастернаком, мне показалось

трудным передать ему на словах свои впечатления, и я лишь спросил о его дальнейших

планах относительно романа. Поэт рассказал мне, что отдал текст одному коммунисту из

Италии, который был сотрудником итальянского отдела советского радиовещания и в то

же время состоял агентом миланского коммунистического издателя Фельтринелли.

Последнему Пастернак и поручил все права по изданию романа в любой стране мира. Это

произведение поэт называл своим завещанием, своим наиболее совершенным и

достоверным творением, не идущем в сравнение с его стихами (правда, стихи, вошедшие

в роман, он считал своими лучшими). Он мечтал, что книга обойдет весь мир и будет, если повторить слова Пушкина, "глаголом жечь сердца людей".

Позже, в тот же день, когда приглашенный в числе других именитых гостей

прославленный Андронников развлекал общество занимательными историями об

итальянском актере Сальвини, Зинаида Николаевна отвела меня в сторону и со слезами на

глазах стала умолять отговорить Пастернака от попытки издать "Доктора Живаго" за

границей без разрешения на то властей. Ведь "они", как мне должно быть известно, на все

способны, и она боялась, что жертвами могут стать ее дети. Тронутый ее отчаянием, я при

первой же возможности заговорил с Пастернаком. Я сказал ему, что книгу можно

переписать на микрофильм, который, заверил я поэта, будет спрятан в разных местах

земного шара: в Оксфорде, Вальпараисо, Тасмании, на Гаити, в Ванкувере, Кейптауне и

Японии, и это настолько надежно и безопасно, что даже при взрыве ядерной бомбы текст

не пострадает. Не стоит ли Пастернаку обдумать мое предложение и пока отказаться от

публикации, учитывая позицию советских властей?

Второй раз за неделю поэт по-настоящему рассердился на меня. Он сказал, что

несомненно ценит мою заботу о безопасности его и его семьи (последнее он произнес

слегка иронично), но что я хуже заморского дипломата, который одиннадцать лет назад

пытался обратить его в коммунистическую веру. Он сам в состоянии принимать решения

21

и нести за них ответственность. Пастернак рассказал, что говорил со своими сыновьями, и

те готовы ко всем трудностям и испытаниям. Поэт попросил меня больше не поднимать

этот вопрос, ведь я сам читал книгу и понимаю, как много она значит для него. Мне

нечего было возразить, и я в смущении промолчал.

Через некоторое время, возможно, желая разрядить атмосферу, Пастернак снова

обратился ко мне. "Знаете ли, моя позиция не так безнадежна, как это кажется. Мои

переводы Шекспира, например, с успехом идут на сцене. Позвольте рассказать по этому

поводу забавную историю". Он напомнил, что когда-то сам познакомил меня с советским

актером Ливановым, чья настоящая фамилия Поливанов. Ливанов пришел в восторг от

пастернаковского перевода "Гамлета" и несколько лет назад решил поставить по нему

спектакль и сам в нем играть. Он получил на это официальное разрешение, и работа над

постановкой началась. В то время Ливанова пригласили на один из традиционных

кремлевских банкетов, организованных Сталиным. Кульминационным моментом этих

вечеров был обход самим вождем столиков с гостями, обмен приветствиями и тостами.

Когда Сталин подошел к Ливанову, актер попросил его: "Иосиф Виссарионович, посоветуйте, как играть Гамлета". Он предполагал, что Сталин даст какой-нибудь

шутливый совет, а он, Ливанов, будет потом с гордостью всюду об этом рассказывать. В

интерпретации Пастернака это звучало так: если бы Сталин ответил, что надо играть в