Чтение онлайн

мне: "Мы живем в обществе, построенном по законам науки. Разве можно говорить о

10

свободе мышления, например, в области физики? Ведь только сумасшедшие и

невежественные люди отрицают законы движения. Почему мы, марксисты, открывшие

закономерности развития истории и общества, стали бы запрещать независимое

социальное мышление? Если же вы имеете в виду свободу ошибаться, то ее мы, действительно, не допускаем. О чем вы, собственно, говорите? Именно правда дает

свободу: мы гораздо свободнее, чем вы там, на Западе". И она процитировала Ленина и

Луначарского. Когда я ответил, что ее мысли похожи на высказывания Огюста Конта, а

также тезисы французских позитивистов девятнадцатого века, чьи взгляды весьма не

одобрялись Марксом и Энгельсом, комната, казалось, наполнилась холодом, и общество

как-то незаметно перешло к обсуждению литературных сплетен. Мне был преподан урок.

Вступая в подобного рода дискуссию и задавая собеседникам каверзные вопросы, я

ставил их в опасное положение. Я никогда с тех пор не видел ни мадам Афиногенову, ни

кого-то из ее гостей. Теперь я отношусь с полным пониманием к их реакции и признаю

бестактность моего поведения.

– II -

Несколькими днями позже, сопровождаемый Линой Ивановной Прокофьевой, бывшей женой композитора, я на электричке поехал в Переделкино. Это была своего рода

литературная деревня, созданная по инициативе Горького, с тем чтобы признанные

писатели могли там работать в спокойной обстановке. Но учитывая темперамент людей

творчества, их близкое соседство далеко не всегда было гармоничным. Даже я, несведущий иностранец, мог догадаться, что в Переделкино не утихают ссоры и

разногласия.

Ступив на дорогу, ведущую к писательским домам, мы увидели мужчину, роющего

канаву. Он вылез из нее, представился Язвицким, спросил, как зовут нас, и мы довольно

долго беседовали. Наш новый знакомый настоятельно посоветовал нам прочитать его

блестящий роман "Костры инквизиции" (4) и еще более замечательный роман об Иване

Третьем и средневековой России, над которым он работал в то время. Затем, пожелав нам

всего хорошего, он исчез в своей канаве. Моя спутница была несколько ошеломлена

подобной бесцеремонностью, меня же она очаровала. Непосредственный, сердечный

монолог, без формальностей и светских любезностей, обязательных на официальных

приемах, произвел на меня необыкновенно приятное впечатление.

Стоял теплый солнечный день, какие бывают ранней осенью. Пастернак со своей

женой и сыном Леонидом сидели за деревянным столом в крошечном саду. Поэт сердечно

нас приветствовал. Марина Цветаева, с которой Пастернак был дружен, однажды сказала, что он выглядит как араб и его конь: у него было смуглое, экспрессивное, очень

колоритное лицо, теперь знакомое всем по многочисленным фотографиям и портретам

кисти его отца. Пастернак говорил медленно, монотонно, низким тенором, несколько

растягивая слова и с каким-то жужжанием, услышав которое один раз, уже невозможно

было забыть. Он удлинял каждый гласный звук, как иной раз слышишь в жалобных

лирических оперных ариях Чайковского, только у Пастернака это звучало с большей

силой и напряжением. Я, смущаясь, передал ему пакет и объяснил, что в нем сапоги, посланные его сестрой Лидией. "Нет, нет, что это?
– закричал поэт, удивленный, как будто

я подал ему милостыню, - это явное недоразумение! Вероятно, сапоги посланы не мне, а

моему брату". Я чувствовал себя все более неловко. Жена поэта, Зинаида Николаевна, желая помочь мне, перевела разговор на другую тему и задала вопрос о восстановлении

Англии после Второй мировой войны. Я еще не начал отвечать, как заговорил Пастернак:

"Я был в Лондоне в 1935 году, на обратном пути с Антифашистского конгресса в Париже.

11

Позвольте рассказать все с самого начала. Дело было летом, и я находился на даче, когда

ко мне явились два представителя НКВД, а может, Союза писателей. Мы тогда не так

боялись подобных визитов, как сейчас. Они сказали примерно следующее: "Борис

Леонидович, в Париже собирается антифашистский конгресс. Вы тоже приглашены на

него. Желательно, чтобы вы выехали завтра. Вы проедете через Берлин, где проведете

несколько часов и сможете повидаться со всеми, с кем пожелаете. В Париж вы прибудете

на следующий день и вечером того же дня должны выступить на конгрессе". Я сказал, что

у меня нет подходящего костюма для такого случая. Но оказалось, что все предусмотрено: мне вручили пиджак, брюки, белую рубашку с негнущимися манжетами и пару черных

кожаных лакированных туфель, которые оказались как раз впору. Но в итоге вышло так, что я всем этим не воспользовался и поехал в своей обычной одежде. Позже мне

рассказали, что инициатором приглашения был Андре Мальро, один из главных

организаторов конгресса. Он объяснил советским властям, что если среди участников не

будет меня и Бабеля, известных и популярных в либеральных западноевропейских и

американских кругах писателей, то это вызовет вопросы и непонимание. Тем ничего не

оставалось, как пригласить меня, хотя мое имя и не стояло в первоначальном списке

делегатов.

В Берлине я увиделся со своей сестрой Жозефиной и ее мужем, а на самом конгрессе

встретил множество известных людей: Драйзера, Жида, Мальро, Форстера, Арагона, Одена, Спендера, Розамонд Леман и других знаменитостей. Я выступил и сказал

примерно следующее: "Насколько я понимаю, мы, литераторы, собрались здесь с целью

организовать сопротивление фашизму. Хочу выразить свое отношение к этому: не надо

ничего учреждать. Любая организация означает смерть искусства. Личная свобода и

независимость - вот, что самое главное. В 1789, 1848 и 1917 годах писатели не создавали