Чтение онлайн

балета и театральных актеров, поскольку их принято считать наиболее простодушными и

наименее интеллектуальными среди людей искусства и потому далекими от

свободомыслия и, как правило, не позволяющими себе неосторожных высказываний.

Поэтому у меня заранее создалось впечатление, что все западные посольства в России

находятся в культурной изоляции, что дипломаты, журналисты, да и вообще любые

иностранцы обитают в своего рода зоопарке: их клетки сообщаются между собой, но

огорожены от внешнего мира. Такая ситуация по моему убеждению сложилась не только

из-за языкового барьера и всеобщего страха перед подданными других стран, особенно

капиталистических, но и из-за определенных инструкций для членов Коммунистической

партии, обязывающих их воздерживаться от контактов с иностранцами.

Реальность показала, что эти предупреждения оправдались в значительной степени, но все же не абсолютно. За время моего короткого пребывания в России я встречался не

только с литературными бюрократами и преданными партии балетными танцорами, но и с

подлинно талантливыми писателями, музыкантами и режиссерами, среди которых

6

выделяю двух великих поэтов. Первый - это Борис Леонидович Пастернак, о встрече с

которым я давно мечтал и перед чьей прозой и стихами благоговел. Не знаю, решился бы

я искать знакомства с ним, не имея к этому удобного повода. Но к счастью, я знал его

сестер, живущих (и по сей день) в Оксфорде. Они попросили меня передать брату пару

сапог. Как я был благодарен этим сапогам!

Почти сразу по прибытии в Москву я отправился в британское посольство - на обед, устроенный в честь годовщины русскоязычного издания "Британского союзника". Туда

было приглашено и несколько русских писателей. Почетным гостем был Дж.Б.Пристли, пользующийся популярностью в официальных советских кругах. Его книги переводились

на русский, и насколько я могу вспомнить, две его пьесы исполнялись тогда в московских

театрах. Однако в тот вечер Пристли был явно не в настроении: он устал от бесконечных

поездок на заводы и в колхозы, от излишне торжественных и тенденциозных приемов.

Вдобавок выплата его гонораров задерживалась, разговоры через переводчика были

утомительными и натянутыми. Утомленный писатель мечтал лишь об одном: лечь в

постель. Все это шепотом сообщил мне переводчик Пристли, он же гид британского

посольства; он вызвался отвезти почетного гостя в отель и попросил меня по возможности

замять неловкость, вызванную этим неожиданным отъездом. Я с готовностью согласился, и вот я уже сижу между знаменитым режиссером Таировым и не менее известным

литературоведом, критиком, переводчиком и талантливым детским поэтом Корнеем

Чуковским. А напротив меня - самый известный советский кинорежиссер Сергей

Эйзенштейн. Последний выглядел грустным и озабоченным, и как я узнал позднее, для

этого были причины. (3) Я вступил в разговор с Эйзенштейном, задав ему вопрос: какие

годы своей жизни он считает самыми счастливыми. Тот ответил, что для него и многих

других художников - это, несомненно, первый послереволюционный период. "Чудесное

время, - сказал он с оттенком легкой грусти, - когда можно было творить свободно и

беспрепятственно". Он с удовольствием вспомнил курьезный случай, имевший место в

двадцатых годах: на прием в одном из московских театров в зал вдруг выпустили поросят, намазанных жиром, люди кричали, застыв на своих стульях, а поросята в свою очередь

пронзительно визжали. "Именно этого требовал тогда наш сюрреалистический спектакль.

Большинство из нас сейчас понимает, какое это было счастье - жить и работать в те годы.

Мы были молоды, отчаянны, полны идей. Не важно, кто ты - марксист, формалист или

футурист; художник, поэт или музыкант. Мы спорили и даже ссорились, но этим

стимулировали друг друга. Мы жили полной жизнью и достигли немалого".

Таиров поддержал его. Он с грустью вспомнил театр двадцатых годов, таких гениев, как Вахтангов и Мейерхольд, заговорил о смелом и ярком, но рано оборвавшимся

модернистском движении в русском театральном искусстве, которое, по его мнению, было гораздо интереснее всего достигнутого на сцене Пискатором, Брехтом и Гордоном

Грэгом. Я спросил его, почему же пришел конец этому движению, на что тот ответил:

"Жизнь меняется. Но это было замечательное время, хотя Немирович и Станиславский

критиковали его. Истинно замечательное". Современные актеры Художественного театра

были, на его взгляд, недостаточно духовно развиты и образованы, чтобы по-настоящему

понять чеховских героев: их характер, общественное положение, взгляд на мир, манеры, привычки, внутреннюю культуру. Никто не превзойдет в этом отношении вдову Чехова

Ольгу Книппер и уж, конечно, самого Станиславского. Качалов, крупнейший актер, оставшийся от той эпохи и доживший до наших дней, достиг уже весьма зрелого возраста

и вскоре уйдет со сцены. Появится ли еще что-то новое - сейчас, когда модернизма

больше не существует, а натурализм разлагается? "Несколько минут назад я сказал: жизнь

меняется. Нет, не меняется. Все было и остается скверным". И мой собеседник мрачно

замолчал.

7

Несомненно, Качалов был лучшим из всех актеров, которых я когда-либо видел. В

роли Гаева в чеховском "Вишневом саде" (в первоначальной постановке он играл

студента) он буквально гипнотизировал не только публику, но и остальных артистов.

Обаяние его голоса и выразительность движений настолько приковывали к себе, что

хотелось только одного - видеть и слышать его вечно. Пожалуй, лишь танец Улановой в

"Золушке" Прокофьева и пение Шаляпина в "Борисе Годунове" произвели на меня

впечатление той же силы. С тех пор все увиденное мною на театральных подмостках я