Чтение онлайн

преувеличения очень опасно и, зная это, я впоследствии старался избегать личных встреч

с советскими гражданами. А между тем, многие из них, пренебрегая риском, как раз

стремились к подобным знакомствам: интерес к Западу и желание установить контакты с

иностранцами побеждали страх. Некоторые, правда, предпочитали соблюдать

осторожность. Я относился к этому с глубоким пониманием, особенно, если это были

граждане, не пользующиеся известностью на Западе, которая часто служила более или

менее надежной защитой.

Как часто я мучался угрызениями совести при мыслях о возможных последствиях

своего общения, я не мог простить себе, что не удержался от соблазна новых встреч или

поверил своим знакомым, что им - по их собственным убеждениям - не грозила ни

малейшая опасность. Большинство из тех людей казались мне симпатичными, интеллигентными, честными и отзывчивыми. Они поражали меня оптимизмом, несовместимым с их жизненными обстоятельствами, неподдельным интересом к жизни по

ту сторону границы и стремлением установить простой человеческий контакт с

пришельцем из другого мира, говорящим на их языке и, как им казалось, понимающим их.

К счастью, я ни разу не слышал о том, что кого-то из них арестовали, или о более

страшных мерах. Но до меня доходили слухи о преследованиях и проблемах, причиной

которых могло быть общение со мной. Достоверно это никогда не станет известным, тем

более, что и сами жертвы часто не знали, за что несут наказание. Смею надеяться, что эти

люди не испытывают злых чувств к иностранцу, нечаянно и по незнанию, вовлекшему их

в беду.

9

Моя поездка в Переделкино должна была состояться неделю спустя после

вышеописанного приема. За это время на другом фестивале в честь Пристли (которому я

на все жизнь благодарен за невольно оказанное мне содействие) я встретил мадам

Афиногенову, венгерско-американскую танцовщицу, вдову драматурга, погибшего во

время воздушного налета на Москву в 1941 году. Афиногеновой было официально

поручено создание салона, где иностранные гости могли встретиться с деятелями

культуры. Она пригласила и меня, и у нее я познакомился с несколькими писателями.

Наиболее известным из них был поэт Илья Сельвинский. Когда-то его окружали почет и

слава, но это, как позже рассказал мне Пастернак, осталось в далеком прошлом.

Сельвинский имел смелость высказать свое мнение о социалистическом реализме.

Охарактеризовав его как прогрессивный жанр в искусстве, он заметил, что все-таки было

бы целесообразнее создать идеологию социалистического романтизма, которая при

полной преданности советской системе давала бы еще и возможность свободного

творчества. За эти слова он подвергся суровым преследованиям и в период нашего

знакомства переживал душевный кризис. Во время приема Сельвинский спросил меня, согласен ли я с тем, что к самым выдающимся английским писателям относятся Шекспир, Байрон, Диккенс, Уайльд и Шоу и, возможно, также Мильтон и Бернс. Я ответил, что не

сомневаюсь относительно Шекспира и Диккенса, но не успел продолжить свою мысль, как Сельвинский задал другой вопрос: что я думаю о новых авторах - Гринвуде и

Олдридже. Я вынужден был признаться, что впервые слышу эти имена, очевидно, по той

причине, что большую часть войны провел за границей.

Позже я с удивлением узнал, что речь шла о весьма посредственных литераторах.

Олдридж оказался австралийским писателем-коммунистом, а Гринвуд автором

популярного романа "Любовь в нищете". Их книги были переведены на русский язык и

изданы большими тиражами. Средний советский читатель не имел ни малейшего

представления о шкале ценностей, принятой в западных кругах. Какие произведения

будут переведены и в скольких экземплярах напечатаны, решали официальные

литературные ведомства - при этом они в точности следовали указаниям Центрального

комитета партии. В соответствии с этим современная английская литература в Советском

Союзе была представлена тогда романом Кронина "Замок Броуди", двумя или тремя

пьесами Моэма и Пристли и - как я впервые услышал - книгами Гринвуда и Олдриджа.

(Эпоха Грэма Грина, Ч.П.Сноу, Айрис Мердок и других "сердитых молодых людей" еще

не наступила, их стали издавать позднее). Кажется, мои хозяева не поверили, что я не

знаю упомянутых Сельвинским двух авторов. Очевидно, в их глазах я был

капиталистическим агентом, которому надлежало избегать разговоров о левых писателях -

подобно тому, как они сами игнорировали факт существования русской эмигрантской

культурной среды.

Между тем Сельвинский продолжал говорить, его голос звучал громко и

торжественно, как будто он обращался к широкой аудитории. "Я знаю, - заявил он, - что

на Западе нас считают конформистами. Таковы мы и есть - в том плане, что как бы мы не

отклонялись от директив партии, это постоянно кончается тем, что партия права, а мы

заблуждались. Партия все видит, слышит и знает лучше нас". Я заметил, что остальные

гости недовольны этим выступлением, явно предназначавшимся для скрытых

микрофонов, всегда установленных на подобных встречах. Воцарилась напряженная

тишина: казалось, Сельвинский допусти крупную бестактность, и факт его шаткого

положения, по-видимому, еще больше усугублял всеобщее замешательство.

Я, тогда еще мало разбиравшийся в ситуации, заявил, что свободная дискуссия на

политические темы не может быть опасной в демократической стране. Красивая дама, жена одного известного советского писателя и в прошлом секретарш Ленина, возразила