Чтение онлайн

Представляя в полубреду сочный бифштекс с румяной картошкой, а кроме того — с помидорами, он заметил, что мясо суховато и как-то отдает веревкой.

Разум его прояснился. Он понял, что жует именно веревку, которой связаны руки, и наполовину ее проел. Надежда окрылила его. Немного передохнув, он расслабился, что и рекомендуют все поборники самовнушения.

«Я вхожу в клуб, — сказал он про себя. — Направляюсь в столовую. Беру меню. Выбираю утку с горошком, котлеты с брюссельской капустой, куриное фрикассе, эскалоп, шницель, бифштекс, почки, спагетти, яичницу. Заказ приносят. Беру нож и вилку. Ем».

И Кларенс впился в свои узы.

Через двадцать минут он ходил по комнате, разминая затекшие ноги. Когда он размял их, в двери зашевелился ключ.

Кларенс приготовился к прыжку. Уже стемнело, что было и кстати, ибо он решил, прыгнув на мэра, для начала оторвать ему голову

Дверь открылась. Кларенс прыгнул — и, приземляясь, ощутил, что вошло существо слабого пола. А надо вам сказать, ни один фотограф не тронет женщину, разве что повернет ей пальцем личико, приговаривая: «Вот так, вот так».

— Простите! — воскликнул он, отлетая в сторону.

— Не за что, не за что, — тихо сказала гостья. — Я вам не помешала?

— Что вы, что вы!

Оба они смутились, разговор оборвался.

— До чего же плохая погода! — начал Кларенс, решивший, что прервать молчание должен мужчина.

— Да, правда? — откликнулась гостья.

— Льет и льет.

— С каждым годом хуже.

— Вы заметили?

— Еще бы! В теннис не сыграешь…

— И в крикет.

— И в крокет.

— И в поло.

— Просто в сад не выйти.

— Терпеть не могу дождь.

— Вот и я.

— Может, в августе распогодится?..

— Да-да, в августе.

Успокоившись этой беседой, незнакомка сказала:

— Я выпущу вас. Не сердитесь на папу, он меня очень любит. Но я не хочу, чтоб меня снимали из-под палки. Идите за мной, сюда, сюда…

— Спасибо вам большое, — снова смутился Кларенс. И то, каково тут чувствительному человеку? Надо бы снять эту добрую девушку, но деликатность не позволяет завести об этом речь. Словом, они пошли вниз в полном молчании.

На первом перегоне его коснулась женская ручка, и женский голос прошептал:

— Здесь его кабинет. Идите тише мыши!

— Кого?

— Мыши.

— А, мыши! — сказал Кларенс, налетая на какой-то пьедестал.

Обычно на них стоят вазы. Стояли они и сейчас, до той секунды, когда раздался звук, какой произвели бы десять сервизов, роняемых на пол десятью служанками. Дверь распахнулась, хлынул свет, перед беглецами предстал мэр, с револьвером в руке и очень страшный.

— Ха! — сказал он.

Но Кларенс смотрел не на него. Он смотрел на его дочь.

— Вы! — вскричал мой кузен.

— Хоро… — начал мэр.

— Вы! Наконец-то!

— Хорошенькое…

— Я не сплю?

— Хорошенькое де…

— С того самого дня я ищу вас по всему городу!

— …дельце! — закончил мэр, после чего подышал на револьвер и вытер его об рукав. — Моя дочь помогает бежать врагу семьи!

— Папа…

— Нет, ты мне объясни…

— Постойте! — сказал Кларенс. — Почему вы говорили, что она похожа на вас?

— Она и похожа.

— Ничего подобного. Вот, смотрите. Разве у вас лицо? Подушка какая-то. А у нее… нет слов! Возьмем глаза. Истинные бляшки. Какой у вас взгляд? Тупой. А у нее? Мягкий, нежный, умный. Возьмем уши…

— Ладно, ладно, — сказал мэр. — Как-нибудь позже. Значит, мистер Маллинер…

— Зовите меня Кларенс.

— Еще чего!

— Все равно придется, когда я стану вашим зятем. Девушка вскрикнула. Мэр тоже вскрикнул, погромче.

— Кем, зятем?

— Да. И скоро. — Кузен мой повернулся к девушке: — Никакая сила не отвратит меня от вас, э-э…

— Гледис.

— Спасибо. От вас, Гледис. Я завоюю вашу любовь…

— Не надо, — прошептала она. — Я и так люблю вас. Кларенс покачнулся.

— Любите?

— С той самой минуты. Я чуть не упала там, в такси.

— Как и я. Чуть с ума не сошел. Дал шоферу три кроны.

— Просто не верится!

— Да-да. Я думал, это три пенса. С того дня… Мэр покашлял.

— Значит, — осведомился он, — ваши возражения отпали? Кларенс радостно засмеялся.

— Смотрите, какой у вас зять! — вскричал он. — Черт с ней, с репутацией, — я вас сниму!

— Меня!

— Вот именно. Вместе с Гледис. Стойте сзади, держите руку на ее плече. Мало того — если хотите, в треуголке.

По щекам отца бежали слезы.

— Мой дорогой! — рыдал он. — О, мой дорогой!

Так пришло счастье к моему кузену Кларенсу. Он не стал главой гильдии, ибо бросил работу на следующий день, сообщив при этом, что рука, снимавшая его дорогую невесту, больше никого снимать не вправе. Через шесть недель на свадьбу пришел весь цвет общества; и, впервые в истории, молодые вышли из церкви под аркой скрещенных треножников.

Деревенский хоровой кружок организовал праздник и спектакль в пользу местного органного фонда. Мимо нас, сидевших с трубками у окна трактира, вдоль по маленькой уличке шествовала шумная процессия. До нас долетали обрывки гимнов, и мистер Маллинер стал заражаться праздничным настроением.

— Горе мне! Я юный и бледный викарий, — подпевал он в нос, как и полагается при исполнении старинных песнопений. — Удивительно, — перешел он вдруг на свой обычный тон. — Прямо удивительно, до чего меняются обычаи даже среди духовенства. Теперь редко встретишь юного викария.

— Верно, — ответил я. — Большинство из них здоровяки-спортсмены, верные своим университетским традициям. Я никогда не видел юного бледного викария.

— Вы никогда не встречали моего племянника Августина?

— Никогда.

— Вот он-то как раз и был этим юным и бледным помощником викария. Хотите, я расскажу о моем племяннике Августине?

В то время, — начал мистер Маллинер, — мой племянник Августин был викарием, юным и очень бледным. Еще мальчиком он чуждался всякого рода физических упражнений, а богословский факультет вытравил из него последние признаки плоти. Когда он прибыл в Нижний Брискет, он был на редкость мягкий и скромный молодой человек. Льняные волосы, бледно-голубые глаза и худоба, как у сушеной трески.