Чтение онлайн

Свежий ветер задувает в переулке, и они молчат, уйдя каждый в свои мысли. А он — был ли он на высоте для девушек, которых встречал? Для Лоры? Вероятно, да. Это тоже были самые обыкновенные девушки, эти девушки притворялись, будто лучатся уверенностью в себе, и преувеличенно громко смеялись, показывая всему миру, что счастливы. Эти девушки ходили на танцы, не ощущая вибрации басов в своих телах. Они лишь раскачивались, ловя вожделеющие или завистливые взгляды на танцполе. Они никогда не были здесь, чтобы быть здесь, в настоящем моменте. Они были здесь, чтобы нравиться, чтобы врачевать свое эго, чтобы забыть плохой день, чтобы искать утешения в чьих-то глазах, чтобы доказать себе, что они еще молоды. Они были так же неуклюжи, как он, но их красоты и харизмы хватало, чтобы об этом забыть.

Эмиль слегка привстает. Он сам не знает, почему сейчас чувствует себя таким глупым и почему ему так грустно. Наверное, от выпитого алкоголя. Да еще от слов Жоанны… Он собирается было встать и спросить ее: «Хочешь, чтобы я оставил тебя одну?», но она его опережает, заговорив первой:

— Посмотри на небо. Из дворика его не было видно. Оно скрыто платаном. А здесь можно его видеть. Редко бывает такая луна.

Ее палец поднят к небесному своду, освещенному тысячами звездочек. Луна — лишь тонкий фосфоресцирующий серп на фоне этой глубокой синевы. Эмиль кивает и откашливается.

— Красивая синева.

Он знает, что Жоанна поняла, о чем он, но все же добавляет:

— Думаешь, он смотрит на нее сейчас?

Она кивает.

— Я уверена, что да. Он никогда не пропустил бы такого зрелища.

Он кладет локти на колени и опирается подбородком на руки.

— Что ему больше всего нравилось во всем этом, как ты думаешь? Глубина синевы? Она кажется такой темной, что вполне могла бы быть черной. И все же остается синей. И правда, уникальная синева. Думаешь, это так интриговало его?

Она ненадолго задумывается.

— Да… И это тоже. Действительно, такой синевы не найти больше нигде. Но дело было не только в этом. Он рисовал и движения в синеве. Потеки, пробелы, морщины, переливы…

Проходит несколько секунд, прежде чем Эмиль решается снова заговорить.

— Ты говорила, что никто не знал, рисует он небо или море?

— Да, это правда. Я думаю, он рисовал то и другое сразу. Небо, море — для него не было большой разницы. Для него были важны синева и движения, угадывающиеся в этой синеве.

Еще несколько долгих секунд они молчат, сидя рядышком на крыльце домика, в пустынном переулке. Они смотрят на небо.

— Может быть…

Жоанна вздрагивает от голоса Эмиля. Он потирает шею.

— Может быть, его интриговала не синева…

Она смотрит на него, не понимая.

— Как это?

— Может быть, не этот особый цвет был его наваждением и даже не сами движения… Может быть, это просто его безбрежность и глубина.

Жоанна смотрит на него недоверчиво несколько долгих секунд. Он уже думает, что сказал что-то, чего говорить не следовало. Наконец она произносит со всхлипом:

— Ты думаешь, он пытался воспроизвести безбрежность на листках для рисования?

Она совершенно ошеломлена, как будто никогда прежде об этом не думала. Эмиль пожимает плечами.

— Это ведь общее у неба и моря, верно?

Она с трудом сглатывает.

— Господи… А я-то думала все эти годы, что он одержим синим цветом…

Она качает головой. Эмиль чувствует, что слезы близко подступают к ее глазам.

— Он пытался постичь тайну бесконечности. Пытался воспроизвести ее, воссоздать.

Жоанна явно на грани срыва. Странно видеть ее такой. Она всегда владеет своими эмоциями и своим лицом.

— Он был гораздо умнее, чем я думала.

Эмилю не нравится ее опрокинутое лицо. Он добавляет нерешительно:

— Знаешь, я ведь просто так сказал… Может быть, он рисовал и не это…

Но она отчаянно мотает головой.

— Нет. Это был… Это был самый умный из маленьких мальчиков, которых я знала.

Он не решается ничего ответить. Почему этот ребенок так волнует Жоанну? Не потому ли, что она узнала в нем себя — в его молчании, в его особенности, в этом уединенном и поэтичном маленьком мире, который он себе создал? Больше он не смеет ничего сказать.

— Ты научишь меня пробовать торт?

Она снова вздрагивает от его голоса. Прошли минуты. Она, должно быть, забыла про его присутствие, погрузившись в созерцание неба.

— Что?

— Я бы хотел, чтобы ты мне показала, как осознанно пробовать этот торт.

— Вот как?

Она удивлена его просьбой. Давешнее волнение прошло. Она вновь спокойна и безмятежна. Эмиль кивает.

— Да.

— Правда?

— Да! В твоем мире все кажется таким красивым.

Она пожимает плечами и слегка хмурит брови.

— Не все красиво в моем мире… — отвечает она.

— Все. Во всяком случае, красивее, чем в моем.

— Как ты можешь быть уверен?

— Я догадываюсь. По тому, как ты говоришь.

Она снова пожимает плечами, не вполне убежденная.

— Ты чувствуешь то, чего не чувствую я. И видишь то, чего я не вижу. Я хочу, чтобы ты научила меня. В моем мире все грубее, нет такого богатства красок, нет нюансов, — говорит он и добавляет серьезно: — В моей синеве нет движений. Это просто синева. Синий цвет. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Ему удается вырвать у нее слабую улыбку.

— Думаю, да.

— Покажи мне. Как пробовать торт.

Она кивает. Голоса гостей все еще звучат. Кто-то произносит имя Жоанны. Наверно, ее ищут. Миртиль, должно быть, сказала им, что Эмиль вышел ей навстречу. В переулке никакого движения. Жоанна поднимает картонную тарелку и медленно ставит ее на колени, потом кончиками пальцев берет кусок торта.

— Закроешь глаза?

Он повинуется.

— Да.

Что-то касается его носа, и в следующую секунду он чувствует, как запахи щекочут ноздри. Ему трудно различить их все. Чудятся одновременно сладость и кислота. Он не совсем уверен. Он снова вдыхает их. Господи, ну почему он такой тупой? Неспособен даже распознать запахи. Он жил все эти годы, не замечая, какое у него слабое обоняние.

— Открой рот, — велит Жоанна.

Он вздрагивает, когда палец Жоанны касается его губ. Потом ощущает кремовую текстуру торта, положенного ему на язык. Чувствует во рту слюну, как описывала Жоанна. Слюна обволакивает торт, и он потихоньку тает.

— Можешь закрыть рот… Не спеши.

Он чувствует, как торт размягчается во рту, на нёбе. На ум приходят слова. Сливочный. Нежный. Тающий во рту. Сладкий. Ему хочется проглотить его очень быстро, но он слушает указания Жоанны. Дает нёбу и языку наполниться ароматами. Угадывает ваниль. Это первый аромат, самый явный. Но не единственный. К ванили неприметно примешивается апельсин. Или лимон? Нет, именно апельсин. Это напоминает ему Рождество, огонь в камине, запах елки в гостиной, ощущение подбитых мехом тапочек на ногах, звук хлопушек. Он все еще не жует и теперь чувствует слабый вкус корицы. Бабушка Алиса! Бабушка Алиса и ее коврижки. Она пекла их на 1 января. Они с Маржо прозвали ее Бабушка Коврижка. Он вспоминает запах в старом доме с земляным полом. Его уносит еще дальше, за бабушкин дом, потому что теперь он ощущает тающее масло. Оно растекается во рту. И вот он больше не может. Он глотает торт. Глотает его целиком и довольно вздыхает, сам того не замечая. Торта во рту больше нет, но все ароматы остались на языке. Он медленно смакует их. И чувствует то, о чем говорила Жоанна. Это блаженство. Этот покой. Это почти наслаждение. Боже мой, она была права. Это ни с чем не сравнимо. Ему трудно открыть глаза. Он сосет пустоту, чтобы уловить каждый аромат, каждую каплю. Он никогда не обращал внимания, что послевкусие остается во рту даже после того как лакомство съедено. И удовольствие продолжается.