Чтение онлайн

Ему — двенадцать. Один. Без учителя. Без защиты. Без дома.

Но — не без цели.

«Я уйду. Стану сильнее. И вернусь.»

Он закрыл глаза.

И — впервые за два дня — заснул.

Он дал себе три дня. Три дня — чтобы восстановиться. Чтобы подготовиться.

Чтобы — попрощаться.

Тело — возвращалось к норме. Медленнее, чем хотелось. Быстрее, чем он боялся. Резервуар — заполнялся: к концу первого дня — десять процентов. К концу второго — двадцать. К концу третьего — треть. Каналы — заживали: воспаление уходило, стенки укреплялись, боль в правой руке — из жгучей стала ноющей, потом — тупой, потом — просто дискомфортом.

Он мог колдовать. Не в полную силу — но мог. Огонёк на пальце. Щит — на секунду. Сенсорика — на сто метров. Достаточно, чтобы выжить.

Три дня — и он готовился.

День первый. План.

На восток. Это он решил давно — ещё до боя. На востоке — граница королевства Вальтрен. За ней — Вольные Города: независимые города-государства, торговые, свободные, не подчинённые ни одному королю. Орден — имел там влияние, но не абсолютную власть. В Вольных Городах маг-одиночка мог существовать — не открыто, но и не в постоянном бегстве.

Маршрут: из Тальмы — на юго-восток, через леса и холмы, до тракта. По тракту — на восток, до пограничного города Кэлдор. Кэлдор — ворота к Вольным Городам. Торговый узел. Большой, шумный, анонимный. Место, где можно раствориться.

Расстояние: по записям Грэма и книге странника — около двухсот километров.

Пешком — неделя, если без задержек. С задержками — две.

Зима. Холод. Дороги — забиты беженцами и солдатами. Опасно.

День второй. Сборы.

Немного — собирать. У него не было ничего — и было всё.

Тетради Грэма — три штуки, в кожаных обложках, завёрнутые в промасленную ткань. Самое ценное, что у него есть. Ценнее золота.

Книги — «Травник» и «Записки странника». Практические знания. Карты.

Маршруты.

Кольцо — на пальце. Не снимать. Никогда.

Нож — охотничий, отцовский. Тэрн дал молча, не глядя в глаза.

Огниво. Верёвка. Фляга.

Всё.

День третий. Прощание.

Он сказал им утром. За завтраком. За кашей.

— Я ухожу.

Ложки — замерли. Тишина. Мара — побледнела. Тэрн — окаменел. Кайл — сжал челюсть.

— Куда? — спросил Тэрн. Голос — ровный. Контролируемый. Но Эран слышал трещину.

— На восток. К Вольным Городам. Там — безопаснее. Для меня и для вас.

— Для нас? — Мара. Голос — высокий, ломкий.

— Если я останусь — Орден придёт сюда. За мной. И спросит вас — почему вы скрывали мага. Если меня здесь не будет — вы скажете правду: мальчик ушёл, мы не знаем куда. Вы — не виноваты. Вы — не знали.

Мара открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Мы не знали, — сказала она. И в её голосе — не обида. Боль. — Мы действительно не знали. Семь лет. Наш сын — маг. И мы — не знали.

Эран опустил глаза. Вина — тяжёлая, знакомая, привычная. Он скрывал. Врал.

Семь лет — жил двойной жизнью. Не из злости. Из любви. Из страха потерять их.

И всё равно — потерял. Не их — время. Семь лет правды, которую он мог бы дать.

— Простите, — сказал он. Тихо.

Мара — встала. Подошла. Обняла. Долго. Молча. Потом — отпустила. Вытерла глаза. И пошла собирать ему дорожный мешок.

Она не стала его отговаривать. Мать — знала: он уйдёт. Что бы она ни сказала — он уйдёт. Потому что он — другой. Всегда был другой. С первого дня, с первого крика. Мальчик, который смотрел на мир не как ребёнок. Мальчик, который говорил не как ребёнок. Мальчик, который — не был ребёнком.

Она знала. Не умом — сердцем. С самого начала.

Мешок.

Мара собирала его, как собирают приданое — тщательно, методично, с любовью, вложенной в каждую складку.

Хлеб — свежий, завёрнутый в ткань. Сыр — козий, твёрдый, долго не портится.

Вяленое мясо — кроличье, полоски. Сушёные ягоды. Мешочек соли. Фляга — наполненная, закупоренная.

Тёплая одежда — шерстяная куртка, которую она сшила осенью. Для Кайла — но Кайлу она мала, а Эрану — впору. Шерстяные носки. Шапка — грубая, колючая, уродливая. Но тёплая.

И — в подкладку куртки, потайной карман, — она вшила деньги. Эран увидел: четыре серебряных монеты. Все семейные сбережения. Всё, что они накопили за годы.

— Мама, нет.

— Молчи.

— Мама, это — всё. Вы не можете —

— Я сказала — молчи. — Голос — стальной. Глаза — мокрые, но — стальные.

Глаза матери, которая отдаёт последнее. — Бери. И не вздумай вернуть.

Он — взял. Потому что — спорить с Марой было бессмысленно. В любом мире. В любой жизни.

Утро. Предрассветное. Серое. Холодное.

Эран стоял на крыльце. Мешок — за плечами. Куртка — тёплая, колючая, пахнущая овчиной и мамиными руками. На пальце — кольцо. В мешке — тетради, книги, еда. На поясе — нож.

Всё его имущество. Весь его мир.

Семья — на крыльце. Все.

Кайл — первым. Подошёл. Протянул руку. Эран пожал — маленькая ладонь в большой. Кайл сжал — крепко. Посмотрел в глаза.

— Ты уверен?

— Да.

— Тебе двенадцать.

— Я справлюсь.

Кайл — смотрел. Долго. Потом — кивнул. Отпустил руку. Отступил.

Он, возможно, единственный в семье, кто всегда чувствовал. Что его младший брат — другой. Не странный. Не тихий. Другой. Больше. Глубже. Старше — не телом, но чем-то внутри.

Кайл — не спрашивал. Никогда. Но — знал.

Альма — обняла. Быстро. Крепко. Пахла молоком и хлебом. Прошептала:

«Возвращайся, братик.» Лина — двухлетняя, рыжая, — сидела на руках у Альмы и смотрела на Эрана круглыми глазами. Не понимала. Потянулась ручкой. Он коснулся её пальчиков — маленьких, горячих, цепких.

Мать.

Мара — стояла на крыльце. Прямая. Бледная. Руки — прижаты к бокам. Губы — сжаты. Не плакала. Выплакала всё — ночью, за закрытой дверью, когда думала, что никто не слышит. Эран — слышал. Как всегда.

Он подошёл. Обнял. Прижался — к маленькой, худой, сильной женщине, которая двенадцать лет была его матерью. Которая кормила, мыла, ругала, любила.

Которая — не знала, кто он на самом деле. И — любила всё равно.

— Я вернусь, — сказал он. В её плечо. Тихо.

— Я знаю, — сказала она. — Я знаю, что вернёшься.